WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

«1 Н.К.Боков – Вс.Н.Некрасову, письмо 1. 1977? «Аполлон» как новость Здравствуй, дорогой, - глядишь, и получишь это письмо к сентябрьским грибам.. Бесспорно, ты ...»

1

Н.К.Боков – Вс.Н.Некрасову, письмо 1. 1977? «Аполлон» как новость

Здравствуй, дорогой, - глядишь, и получишь это письмо к сентябрьским грибам. …

Бесспорно, ты угадал: качество просто так, от нечего делать, литература, здесь не надо: никто не понимает. Я тоже, помню, уши развешивал, когда

байки рассказывали про то, как здесь культуру сохраняли: что там, где там,

просто жили и занимались кому чем нравилось. Какая там культура! Да отчего

ж ни одного культурного издания не осталось и вместе – живого? Цены здесь знают, это верно, поэтому за Ильфа-Петрова Ремизова дают с Набоковым в придачу. И за Пошехонскую1 не боись: она ничего не читала, кроме Митрича2, да и того ей карандашом обвели; читают, мой друг, тех, кто себе ценник на прилавке добыл – раньше-позже и каким способом – неважно. И хоть я переучиваться не хочу и ни в чью капоэсэс не вступаю, но только и то перед реальностью остолбенел, как перед страшною сказкою (впрочем, это одно и то же):

простой текст на бумаге безотносительно к более высоким, доходным материям значения не имеет и чтению не подлежит. Так что за Пошехонских не опасайся, не скушают; вот аплодировать в правительственную ложу пойдут, если пригласят, - чтоб весь мир видел. А нешто видно, что, скажем, человек твои стихи читает? Не видно. Я, скажем, твое показывал, так такого гоготу наслушался, какого со времен казармы не помню, когда я там Хлебникова прочел. Ничего, твои стихи мне простили как «странность». Но и то быть справедливым: если б, не дай Бог, тебя завтра распяли ненароком или с умыслом, то, конечно, и тебе их простят и даже превратят в положительную черту. Понял, как живем, - то есть такого маразма я из совдеповской жизни что-то не припомню, - или, может, и другое было – так тут только ж одно.



Так что я Шемяку3 где-то понимаю, - он гогота наслушался, - ух, и зажигательно русский народ в рассеянии гогочет: и губы выворотит, а то и отвернется Обобщенное название старой эмиграции?

?

М.М.Шемякин эмигрировал в 1971 г., до 1981 жил во Франции. Видимо, речь идет об альманахе «Аполлон-77», который ниже прямо назван.

2 очень деликатно, о другом умело заговорит. … Ему-то и захотелось «врезать» - да кто ж на провокациях литературу строит-издает? Не вышло, ясное дело. Но причина простая: хоть этим пронять-расшевелить. Глупо, конечно, п.ч. цена получилась для шевеления негодная, никто не читал, да и чего зря шевелить?

Ты уж прости, Распутина я читать не буду: не потому, что, а как-то в общем «неплохое» уже не работает и гибнет сразу. Во-первых, один только «Галимар» выпускает 60 книг в месяц; во-вторых, хоть наши ребята здорово рисуют, но «чего-то» нету – и не в них дел; япокамест вполне причину не определил, но после первых музеев ходил как поставленный на место, а поначалу словно зарвавшийся. Конечно, у них нет важной вещи: им всё скучно, что ли (имею в виду аборигенов), всё в школе проходили, как-то насрать. Так что стихов не читают и не печатают. Люди-«специалисты» - те могут знать, да больше еще

– кто, разве приезжий из Нью-Йорка в первые два дня.

А нашим нужна благонадежность, чтоб всё по порядку, чтоб еще снова рассказали, как глумятся над ней, над Расеей… Разумеется, я за свой звук, - я вот одной седьмой мозга деньги на жизнь зарабатываю и вижу, что нехорошо:

остальные шесть седьмых крысами на работника смотреть начинают. А вокруг наши гогочут: дык что ты, парень, это ж самая лафа, зачем мозгом-то работать, дура! А по мне – так это серебряными часами гвоздь забивать, и ничего не бойся, никто нервничать не станет.





И хоть мне сов. вл. и не нужна (кстати – привет большой Ане, и вот еще – чтоб не забыть: получил ли ты две книжки, посланные в Москве по почте, и записку при них, - книжки такие: альбом Н.Сталя и «Рисунок ХХ века»), но откуда она взялась – теперь вполне понимаю, и меньше всего немцев виню, и кого хошь, - токмо посмотрю на наших мудаков, которые со вторника до субботы сообразить стараются, откуда автобус едет и зачем, и нет ли поблизости масонов. Т.е. – люди неплохие, верно, но дети степи (см. А.П.Чехова) какие надо: до сих пор не понимают, чем крестьяне были недовольны: «Всегда, знаете ли, душа в душу, любили друг друга, и вдруг – жечь нас начали!». И вся история этим недоумением завершается, они не могут, вот в чем беда, и не могли – их тогда и попросили. И с ними 3 о литературе, что ли, поговорить? Так они ищут то, что в 8-м классе уже нашли: характеры, «мог бы или не мог бы поступить Онегин, вернее, Лев Толстой иначе», и если не мог, то почему? Когда надо мной гоготали, то я было подумал: а уж не говно ли, действительно? Ведь автор-то, может, и не знает сам, что хорошо и плохо? Тут, признаться, Миша меня очень выручил: я ведь доподлинно знаю, что вот это место бесспорно – и опять на лице читателя ничего кроме тупости не вижу, а потом выслушиваю всякую чушь (я не Шемяка, я вежливый) о «характерах».

Разумеется, языки тут другие, и конъюнктура очень снижается: чего ни скажут о русской литературе – всё внове, всё интересно, всё в диссертацию пригодится, - и Чехов с шампанским, и Тургенев с календарем, и Толстой с чуланчиком для посвященных.

Как ты, наверное, знаешь, я планирую и готовлю нечто – без хуев, не торопясь, все-таки отвечая за всё, как говорится. Если что и придет в голову посоветовать – всегда рад послушать, ты человек умный. В перспективе – это ежегодник, - вряд ли много наберется бесспорного или близко к тому, чтобы иметь даже трехмесячник. А еще лучше – девятимесячник! Кажется, еще будут какие-то издания – Терц чего-то готовит (вернее, его супруга – кашалот, а не женщина), какой-то журнал. В «Новом журнале» кто-то Синявин из Питера напечатал тоже про Аполлон – «Потуги сатанизма». Ну, то умора, всех поделил на сатанистов и других, - понял, какая идеология пойдет, у нас тут с этим живо.

Спасибо за стихи – еще шли, всегда приятно почитать. Верно, уже в сон клонит меня, и завтра на работу, и уже ночь. Обнимаю тебя и кланяюсь твоим.

– К.

4 Некрасов – Бокову (видимо, пропала первая страница). 1979, не позднее мая … Толковая вроде бы статья Крона – что она делает под одной обложкой с разносимым произведением? Думаете, что ли, таким образом изобразить плюрализм? Таким точно образом обезьяна изображает человека, Коля. Выходит не плюрализм ни какой, а обыкновенная судорога, очень знакомая. Из позиции вынули хребет, перешибли его, и она, собственная ваша позиция, дергается, бедная, и на глазах издыхает: «с отвращением отбросив эту книгу, читатель вынесет из нее много полезного для себя» - это же старинная, двадцатых годов пародия Архангельского – уж этого не знать… Ковчег ваш не Британский музеум, заведомо поскромней предприятие.

Кунсткамер нынче нет, не то время. И так вот прыгать, пытаться изображать то картинную галерею, а то музей криминалистики – по своему хотенью – ясно, что чепуха, Коля. Ну и бардак у вас, ну и говна же… Ладно, это ваши дела, а я вот знаю то, что я знаю, и что знаю, вам сейчас покажу – так говорит Ковчег. Понятно. Это позиция. – Ну и бардак у вас – ну, бляди, я вам тут еще и не такой бардак покажу… Хера себе. И это тот же Ковчег через один номер.

Если это позиция, то перекувырнувшаяся на 480 градусов. Крах той позиции, Коля. Что ж, на то твоя хозяйская воля, и это тоже понятно. Только тут обратных рельсов вряд ли найдешь4 и искать станешь – точно уж навряд кто поймет.

Из музея кунсткамеру – допустим, а из кунсткамеры музей – тут лет, боюсь, двести потребуется, Коля. Либо та позиция, либо эта, но не обе сразу.

«С отвращением отбросив, вынесет много полезного» - позиция мнимая, незащитимая, и она, видно, и заставляет толкового вроде Крона говорить наивнейшие вещи.

Насчет откровений, явленных на 18 странице, – да этой страницей, этими самыми словами Эдику дурачку все знакомые плешь проедали месяцами, как только узнали про его затею. Потом плюнули, конечно. И когда Эдик прислал сюда письма (а стр.18 это ведь именно письма), здесь только рты раскрыли.

«Маневровый паровоз занимался маневрированием… на обратный путь уж и рельсов не нашлось» (Соковнин).

5 Эффект был вполне концептуальный: на голубом глазу человек пытается подносить знакомым как новость их же собственные, знакомых, доводы, которые за года два до того отскакивали от этого человека как от стенки? Вот это да, все сказали. А теперь в Ковчеге та же мимика. Эх… Есть, правда, разница:

Эдику говорили вежливо – не будь заебой, не будь засранцем. Эдик гордо отвечал: нет, буду. Эдик ныне говорит: и вот я есть, но не засранец, а жертва Сахарова, Солженицына и западной пропаганды. Но пусть Эдик это рассказывает в Штатах, Коля. Во всяком случае, уж только не здесь – тем, кто помнит, кто в курсе дела. Никто Эдичку не бил и не гнал – в отличие от иных, Коля, ехал Эдичка в полном, очевидном и довольно-таки нарочитом обалдении – деточка какой тридцати лет. Ехал не как некоторые, а как король поэтов. Не по неволе какой, за делом ехал – завоевывать мир. И получил всё в точности, по графику, как ему говорили. И принимать теперь Эдичкину историю всерьез может только Эдичка или другие Эдички. И охота же кому-то в эдички, Коля.

Но еще наивней насчет редкой будто бы откровенности. Спустил портки – уже на редкость открылся. К сведению, может быть, кто забыл: в Москве общественная сральня не редкость. И доныне. В остальной России тем более.

Господа редакторы литературного этого самого – да если бы откровенность и правда бы достигалась так простенько, одним нестеснением, откуда бы литература взялась?

Уж не говоря о том, что Эдичка – это при самом первом и беглом прочтении в глаза бросается – врет нахально, врет наивно и много – с этими откровенными всегда так. Просто врет: врет про 8 тысяч (опять, кстати, чисто экспортный товар, фирма Бериозка – ясно, что 8 тысяч только там скушают, не тут же…). Врет, какой он грузчик гениальный и как его на части рвут, ценят за его рабочую силу. … Врет, как это он привычно встречает в Харькове свою бабу с провожатым и всегда бьет. Бьет как хочет. Бьет бабу, бьет провожатого, какой бы он ни был. И избивает, понятно. Есть, правда, еще и братья-боксеры, но они-то как раз и не бьют – они любят. Любят Эдичку и выходят затем, 6 чтобы помирить Эдичку с уже побитой Эдичкиной бабой. А побитый провожатый – тот уже и сам помирился… Это уж товар не знаю на кого – на дальних-дальних потомков… То есть врет Эдичка действительно откровенно. А что редкость это – ну, не знаю, не знаю… Так что и мимо самого простого-то вранья тут никак не пройдешь, разве что намеренно глаза закрывши – это я насчет откровенности, как Эдички, так и Крона. Но сила-то, конечно, во вранье не простом, а с идеологией – специальном вранье, специальной откровенности. Потому что нигде Эдичка не врет так лихо, как при специальных своих откровенностях, Коля.

Для того, понятно, всё и затеяно.

Бедная русская девушка, бедная московская девочка с Фрунзенской набережной. Уж я ли не старался … Вообще делал штучки. А эти проклятые, омерзительные и недорезанные раз так моим папой в свое время буржуи просто взяли и спортили русскую девушку, растлили, похитили ее у меня. Да здравствует мировая революция. Что тут сказать, Коля? Разве посочувствовать

– далеко же тебе пришлось зайти, чтобы с таким серьезным лицом вдаваться в рассуждения насчет рамок. Т.е. ясно, что Эдичка из шкуры лезет, идет на рекорд, мечтает раздвигать рамки. … Артефакт – у него свои рамки, монстр – у него своя витрина, банка – не знаю. И вообще отдельное помещение. Бывает и монстр артефактом, да только это еще суметь надо. … А что до чувств-с… Конечно, когда кто завопит: «- Ай, ба-ляди, больнааа…»

- не захочешь, а обернешься. Да и полагается вроде. А там уже – смотря что увидишь. … ори, Эдик, громче, может, какой Ж.-П.Сартр услышит…… Только не считай, что я хочу себя перед Эдичкой похвалить, Коля. Кто плох, кто хорош – один Бог ведает. На самом деле как бы. Я о другом – об идеологии, Коля. Как думаешь, что в мире есть нового? По-моему, то и есть, что все говорят: говорят, что в мире есть нового. А почему раньше не говорили? Как не говорили – говорили, только не так, не было столько техники – язык во рту, вот и всё. Не всякая чушь скорей-скорей тиражировалась и репродуцировалась

– и, может, только это и ново. Прежде чем сказать, человек все-таки успевал подумать. А не успевал – не беда: его глупость оставалась его личным делом 7 до поры до времени, не отчуждалась вовне, не оглушала его же, а изживалась помаленечку с течением времени нормальным порядком, мне так кажется.

Любая техника мир меняет, естественно, но человека если меняет – то техника информативная. И вот в такую, вряд ли лучшую сторону. А так-то душа человеческая известно что уж сколько тысяч лет одна и та же… На своем месте в ней грех, на своем месте в ней стыд – и никакая сексучая революция на самом деле тут ничего поделать не может до самого конца света – можно только орать, охуевать, агитировать, пропагандировать, выебениваться, поддавать шуму, раскачивать кораблик и играть на понижение до посинения – т.е. стараться этот самый конец приблизить, надеясь одновременно самому проскочить успеть и сорвать свое. Или чужое. Это пожалуйста, конечно, дело хозяйское. Люди взрослые, сами за себя отвечают.

Уж так устроено. Вот плохо, вот хорошо. Вот заповедь, а вот человек. Попробуй проживи, не нарушь. А нарушил заповедь – грех, стыдно, нехорошо. А человек не любит «нехорошо». Любит «хорошо» и давай вертеться. Грех со стыдом не уживаются, видишь ли, беспокоят. Грех истребить – говорят, только святой может, так не попробовать ли истребить стыд. Истребление стыда-совести при помощи лозунгов ли, рассуждений или так просто и есть идеология, Коля. Он тоже уже сколько тысяч лет одна и та же, а взбесилась, силу забрала хоть той же техникой. Об этом и речь. «Я освобождаю человечество от унижающей его химеры, называемой совестью…» … Эдик Мао какого-то повесил

– какой Мао так четко скажет. Честно надо, Шиклишвили либо Джугельгрубера – ты ему скажи – уж вешать так вешать.

И ваша же с Лимоновым генерация, ваша же манера – крестиками щеголять.

От сглазу, что ль? Против серпьимолоту? На хуй же ему крест – вот именно что, не на ту головку надел. Опять вранье, вранье и вранье откровенное. Ложь должна быть тотальной. Всё в лучших традициях. Коля, сроду я крестов не носил, а вот это помню: нельзя соблазну не придти в мир, но горе тем, через кого он приходит.

8 Только чур, Коля. Только не надо загибать такую фигуру, что про горе-де мол Эдик и пишет. Про это мол самое. Про это поэзия бывает, Коля. Литература. Уж тут, прости меня, профессиональный разговор. Уж тут другим мозги засирайте. Вот тут – тут-то – самое у вас с ним и вранье, понял? Главное вранье, основное.

Горе. Поэзия. Так. Видел ли когда кто такое вот бесстыжее горе? … Насквозь рекламное, визгливое горе. Бывает, на похоронах и вопят, но тут немножко другое. Тут деятельность – горе, которое просто ненавидит молчание, нормальное человеческое молчание, умолчание, помалкивание, и бесится, и суетится, норовя выжить всячески молчание из самых укромных уголков. Ну а поэзию-то без молчания – видели? Без того, что за строчкой, за словом?

Хуйню вы видели, простите меня, болтовню и графоманию. И в том-то и дело.

Да и горя, значит, вы не видели, дай Бог вам здоровья.

И ни про что ваш Эдичка не врет так, как про собственную свою бессмертную душу. Кстати же о молчании. А Владимир-то Емельянович Максимов, я смотрю, не такой дурак оказался. Чего ж ему теперь зевать, раз ты ему сам так подставился. Такого козыря дал. Он, надо полагать, теперь весьма тобою доволен. – Видите (говорит В.Е.), теперь-то вы, надеюсь, сами видите, что только молчать об них всех и можно… И оказывается прав таким образом и задним числом, что молчал о №№ 1 и 2, а уж наперед и вовсе во веки веков прав будет… История старая, Коля, и всё она та же. Ты социолог и должен знать, до чего подобно могут чувствовать и думать человек и общество. И выебоны выебонами, а от молчаливого-то большинства – того, на которое ссылаетесь вы с Кроном – ведь никуда не денешься. С виду кажется – всё шум, хуета, а задень-ка его: оно тебе это попомнит. Такое же оно и в Москве, и в Париже, и в собственной этой самой душе. Молчаливое большинство. Это знают и хороший писатель, и неглупый деятель. И ничего так не желает начальник, как заручиться с ним, обществом, связью. И уж удалось если начальству стать на место защитника этих всех сокровенных и интимных наших движений – считай всё. Это место святое, с него не спихнешь. И помогать, подсаживать на это место – об этом-то начальники и мечтают. … 9 10

Боков- Некрасову, 29 мая 1979 года

Здравствуй, дорогой Сева! Вчера получил твое письмо. Ну уж дал ты мне прикурить, ничего не скажешь! Правда, не совсем я понял, какие соблазны пришли через меня в мир, да и пришли ли? Но – как не согласиться с тобой – местами; я-то ведь, если помнишь, откровенно сам не пишу (имею в виду литературу), я всё больше намеки люблю, окольно, так сказать, подвести. Пишешь ты интересно, мощно; потому прошу у тебя позволения напечатать твое письмо в №5, если хочешь – анонимно или подписав как-либо иначе; а я сниму только те места, где идет о другом, т.е. напечатаю с конца первой страницы до середины четвертой. Посылаю тебе еще свою статью насчет Эдички, где мои мотивы изложены, хотя не полностью (пробивал статейку-то два месяца).

… №4 вот-вот выйдет, там – «Суповый набор» и в примечании то, что просишь. Твоих стихов будет десятка полтора; надеюсь, компоновка тебе понравится (на листе). С.5 мне, конечно, ничего не дал, и я №№15-176 в глаза не видел; написал ему сегодня, ссылаясь на тебя, но в успех мало верю. М.б., я слишком плохо думаю о людях, пусть пройдет время. Однако с некоторых пор я больше ни о чем не прошу людей, которые не отвечают на письма или просьбы; С. относится к таким; для тебя я сделал исключение.

В конце ты попадаешь в точку: «здорово же тебя прижало, раз ты пошел во все тяжкие». Именно так. Именно, Сева, это была не жизнь, а выживание: едва не сломался. Такого по безнадежности ощущения у меня никогда не было. Конец, думал, всё, конец. Вычеркнут. Ведь я писал тебе, что ж ты невнимателен?

И уж дошло до точки. И надо было делать рывок. Первые два номера – рывочек, и второй номер – близко к моей позиции. Наплевать всем. Вы так и не смогли написать страничку – «отзыв из Москвы» - а как было важно! Денегто нету держаться так, нужен был взрыв. (А теперь-то – и ты отписал важнецки, и вот звонят – статья пришла из Москвы насчет Эдички, заезжай, мол,

- что так несправедливо? Вот тем мир и стоит.) Так вот, взрыв нужен, а где благородный динамит, Сева, что ж его нету – ни здесь, ни у вас? Нету. Есть – хуй на цепях лимоновский. «Страдать молчаливо», - ты говоришь. Это благородно, я согласен. Это надо уметь. Но на это и силы нужны. Вот на это: я вот тут написал рассказ, говорю. А мне говорят: это ладно, но вы – замечательно

Н.Струве.

Самиздатского журнала «37» со стихами Некрасова. 11

грамотный литературный редактор. Дело-то не только в самолюбии, это я давно прошел, а вот в чем: я-то хочу быть в качестве писателя, таким себя и считаю. А мне говорят: вы и в другом деле можете пользу принести. Но пишите, почему нет, хорошее хобби. И планомерное равнодушие такое, что – некуда, Сева. Ведь, скажем, в Москве: тому покажу, другому, что скажут – иной раз дело, а то и нет, но была реакция, человеческая была. Была и такая, какой приходилось опасаться.

А тут – никакой реакции, Сева, ты понимаешь, что никто и читать не станет.

Не гонят и не бьют, - не замечают. Замечают, но то, что я важным в себе не считал. И мне не хватило благородства сказать: верно, они правы, я, верно, плохо пишу. Ерунду. Не умею. И всё написанное – дрянь; может, нет. Даже в совдепе не сумел вылезти. (А спрашивают: «А вы там печатались?» Нет. «А, нет…») Нет, не хватило мне благородства дострадаться молча до дурдома или петли. Потому что есть и другое, почти что биологическое: страх все-таки смерти заживо, отчаяние, что всё кончено, а мне-то немного за тридцать. И тогда – ударил хуем на цепях, благословясь. Некрасиво. Неблагородно.

Громко. Но мутную раму вышиб, и вздохнул. Да в самом деле, да отчего было двери не открыть и не выйти нормально? Не увидел двери-то, Сева, и думаю, что ее нет. Есть коробка, в которую эмиграция залезла и сидит, а вокруг всёто чужие, чужие, Сева, народы. И эмиграция хочет, чтоб и я сидел, и другие, все. И заранее расписано, кто писатель, а кто нет, кто шестерит, а кто за пивом посылает.

Есть страдания, Сева, которые я не знаю; а вот это новое узнал: три года в полиэтиленовом мешке. Я не говорю, Сева, что оно хуже ваших, поэтому, мол, не виноват. Я говорю, что оно другое, вам не известное, и потому так трудно соприкоснуться в этой точке сердцами, - чтоб вы поверили, что не вру, что тут есть что-то такое серьезное. Да нельзя просто, пока вы через это не пройдете,

- и то уже не в такой степени будет, п.ч. что-то мы уже сделали, маленькую такую площадочку, где уже можно стоять. (А есть и сломавшиеся. Вот Мамлей приезжал, интервью для газетки с ним делал. «Как пишется?» Ответ: «Пишется нормально». Да зачем врать, а ведь врет, п.ч. лицо хочет сохранить прежнее, а ведь нет его, прежнего, и вся сила уйдет на вымучивание маски.) Вот его позиция зато по-прежнему благородная. В Эдичке … есть своя правда, малая, недозревшая, «несформулированная»; он-то еще не знал, как к ней подойти, но он подошел первый. Всё остальное – хуй с ним, но вот это я 12 чувствую нутром: вырваться из мешка, не успеть задохнуться, выжить, выжить! (Ты поверь, что говорю о главном, а не о денежках и рубашечках, - их, положим, у меня нету, но не это смущало, не из-за этого погибал, Сева, хотя и отмечу, что вы не знаете, что такое деньги; оно, конечно, свобода, и свобода слова, например, тоже, если у тебя есть деньги на издание твоего слова; так долго не было ни денег, ни нужного стечения обстоятельств, и что же читал я в глазах и какое встречал отношение: ах, ты писатель, так что же тебя не печатают и у тебя нет денег? Значит, ты говенный писатель, и вообще – говно.) А практически выглядело иначе, дай-ка покажу: я-то помню, как отхаживал Алика Рабиновича, - близ моста Александра III, ночью, в сырой парижской мгле, когда он себя не помнил, кричал: «Как же так, Коля, мы ведь думали, что искусство – оно свободное, оно великое, оно наше, ведь у нас были идеалы, так что же – всё хуйня, кроме денежек, надо их делать, денежки, а искусство – не наше, говорят, дело, вы не умеете, потому вам и не платят!». И этот надрыв, Сева, был страшен, потому что – вот-вот, и я чувствовал, что он меня сталкивает, что из нас двоих сегодня – я держусь, моя очередь, но осталась самая малость, что еще чуточку – и оба сорвемся. Но ведь была незадолго до того его очередь – Алик с женой меня отхаживали у себя дома, - руки мне скрючило, я не мог разжать кулаки, и в голове всё смешалось, и всё тело было в судороге, и снова умирал. Так что насчет судороги ты в точку попал – м.б., и не стоит мне так шутить, как бы тебя словно желая обидеть. Но решение насчет Эдички было не литературное, а военное, точнее, самооборонное, самоспасение это было.

А формула выживания мне теперь ясна. Это – осуществлять принцип. Вот он: свобода слова. Таки штук, как Эдичка, больше нет, надо думать, и не будет.

Они – в том же разрезе – и не нужны. Весь масштаб перекрыт, этого достаточно. Совсем не думаю, - да просто знаю, - что этим репутация журнала навсегда определилась. Нет, просто запомнили название, будут читать и другое. Однако ж, Сева, я не думаю, что хорошо, когда одни авторы «Ковчега»

запрещают других. Ей-Богу, не наше это – запрещать. А если и близко к тому, то все-таки тогда нужно объяснять, почему ты против. Насчет Эдички ты объяснил, - спасибо, очень здорово, интересно, есть над чем подумать. Насчет Сарнова – пошутил, и всё тут. Мало одной шутки. Можно, конечно, и с шутками, но все-таки развить мысль, чтоб мне как-то тебя понять. А так – ясно, что не угодил, и всё. Кстати, «с отвращением отбросив…» - не Архангельского, а Раскина.

13 На днях выходит моя книга, сл-но, «К-г» становится издательством. Там в послесловии еще найдешь о «новом опыте» писательства в эмиграции. Даст Бог, смогу одновременно с журналом делать 3-5 книг.

Пока что думаю только о прозе, - ее все-таки покупают, и можно взять в долг и надеяться отдать со временем. Расходы на поэзию иные: нужно заплатить и забыть о деньгах этих навсегда. В первую очередь я думаю о твоей книжке, и при твоих темпах ее надо составлять уже сейчас. (Твои сомнения, хочется ли мне тебя печатать, меня немного удивили.) Надо делать и Мишину книжку: вся проза, стихи и избранные переводы7. И это вам надо проверить тексты и прислать список ошибок, м.б., есть интересные черновики или неоконченное, и письма, или статьи какие интересные.

Мелкое: у меня нет стихов памяти Кости Богатырева; Едкин Е.Эткинд как-то выразил сомнение, что они «серьезны» для мемориальной книги. Я тогда попросил для «Ковчега», но он не дал, а какое будет его решение – неизвестно.

Обнимаю тебя, дорогой. …

–  –  –

Здравствуй, рад тебя видеть даже с Мамлеем8, хоть лучше бы с другим кемнибудь. С Костей художником Константином Боковым; акварели Бокова есть в коллекции Некрасова, например. Чего-то ты про него не пишешь. А Мамлей – смотри ты – уж я и подумал: Смоктуновский, что ли… Кстати о мамлеях – что тут можно объяснить, я просто в недоумении. Насчет Сарнова9. И об чем тут говорить, непонятно. Это плохо, просто плохо, убого. Явно дилетантское писание, по шаблону снабженное мистической как бы (извините за выражение «мистической» - домовые ебутся) похабелькой специально для антисоветской благонадежности. Для туфты, а то разглядят: потому не печатается, что вовсе уж писать не умеет… В Ковчеге выглядит как напечатанное по знакомству (Гена Айги считает, что так оно и есть), и что я думаю про это подмамлейство, я тебе, по-моему, отписал сразу. Да и Гена вроде. А много разговаривать тут просто не об чем. И вдруг сейчас ты начинаешь говорить, что вот один автор хочет запрещать другого – это я Сарнова запрещать хочу.

Это откуда же выводы? Я, что ли, требую – не печатай Сарнова – либо Сарнов, либо Некрасов? Бог с тобой, Коля.

А что Сарнов твой – муть говенная, это действительно так. Ничего не могу сделать. И, конечно, уж если на то пошло, раз ты такой разговор начал, приятней бы, действительно, с таким материалом по возможности не попадать в один номер, под одну обложку. Это да, но мало ли чего приятней кому. И прошу заметить – весь разговор у нас не об авторе Сарнове вообще, а только об одной его вещи. Других вещей его я хоть и не знаю, но подозреваю, что к счастью. И разыскивать не собираюсь.

Насчет же Эдички – что ж, Коля, ты ведь по сути подтвердил все мои предположения. Что плохо, понятно. Плохо у вас, тебе плохо. По субъективному ощущению, ты говоришь, тебе нестерпимо плохо, и уж поверь, тебе я сочувО присланной фотографии, где Боков вместе с Мамлеевым.

Под псевдонимом «Кирилл Сарнов» в №1 «Ковчега» текст В.М.Галкина.

15 ствую. Я только сильно сомневаюсь, что если плохо, которое кругом, постараться сделать еще хуже, то это будет лучше. «Ибо невозможно – как там – в реку помои и нечистоты лить, и ожидать, что от того вода в ней чище станет.»

Т.е. тот же случай, что с ретивым начальником, только, вишь, не с кем-нибудь вышло, а с нами… И кто бы мог подумать. А с другой стороны – ведь хоть бы кто попытался. Подумать, я имею в виду. Нет, и до чего ж мы наивны. Дети степи, как ты говоришь. Ну прямо нетронутые (тронутые – как лучше сказать?) Одна, оказывается, про ностальгию слыхом не слыхала, не то считала выдумкой советской пропаганды. Уехала и вдруг изумилась, сделала для себя открытие – затосковала по Родине до того широковещательно, что повесилась, царство ей небесное. С чем и попала во все советские газеты. Интеллектуалка.

Другие… Другие интеллектуалы тоже способны бывают – рот разинешь. Благородный динамит, благородный яд… Не третья эмиграция, а Задрискинский Пойнт10 прямо. Коля, Коля, что благородный динамит – такого материала нигде нет, ты пишешь, в природе не оказывается – ты серьезно что ли хочешь сказать, что мысль эту только что выстрадал, на горьком практическом опыте?

Ну-ну. Верней, ну и ну, Коля. И кто бы сетовал на отсутствие благородных материалов… Я, кстати, не говорил, чтоб молча страдать, уж ты меня в такие фразы не впутывай. Я таких боюсь. И правильно делаю, а то, видишь, выходит, что словом «страдать», «страдание» мы с тобой норовим назвать обыкновенное отсутствие людского внимания к нам, задержку с успехом. Гм, Коля… Штаты зовут себя страной равных возможностей, но страной гарантированных успехов – про такое вроде пока не слышали. Страна одинаковых результатов… Это уж выходит даже и не Советский Союз, а не знаю – Китайская Народная республика. Кампучия, может быть… Людям можно дать только то, что можно дать, и не больше – а больше люди могут только дать себе сами. И вот людям дали свободу, о которой они так вроде мечтали, дали обыкновенную безопасность, наконец, которая ведь тоже кое-чего стоит. (Кстати, насчет свободы – не спутал ли ты чего, Коля? Разве свобода слова – это когда все тебя

Антониони Некрасов не любил. 16

слушают? Дааа?.. А я чего-то думал, что свобода слова – это когда ты говоришь, и не несешь за это ответственности, пока не нарушаешь прочих законов.) Мало того, дали тот самый велфэр, щи с мясом – т.е. попросту возможность жить физически, которой – Коля – ох ведь как не хватало какому-нибудь там Мандельштаму… И вдруг – недоразумение. Пустяк на уровне семантики

– люди-то, как выяснилось, слышали «свобода», говорили – да-да, толковали об умном, о Бердяеве, а думали совсем о другом чем-то. Слушали «свободу», а слышали – полный ажур, кайф, успех у всех и не знаю что – земное блаженство. И так и поняли, что им сулят семь пирожных разом и твердо обязуются их предоставить. Но, простите, земное-то блаженство сулит людям как раз Коммунистическая партия – в будущем, как известно. (Я понимаю, что жую сейчас давным-давно разжеванное, но что остается делать, раз мы такие капризные – жуем-жуем и все никак не усвоим – няя… ня хотецца…) КАК нет семи пирожных?! Ну – всё, падла.

Свобода ляка, либерти кака. Уж наверно Либерти не без того – пропагандистская служба. Только уж не выходцу из страны, самая эффективная пропаганда против которой – обыкновенная информация, заикаться об этом. И заикнулся-то как бледно – ты сам пишешь – советские клише. Ничего же своего, пустое место, не удосужился хоть минимум опыта нажить, чтоб конкретно, по делу показать, чем же именно-то Либерти кака.

Повторяю, что тебе я сочувствую, хотя бы уже потому, что твои дела – они же ведь и мои отчасти, так ведь? И неуспех, стало быть, как бы мы делим. Не хочу быть хвастуном наизнанку, но согласись – кто-кто в чем-в чем, а я в неуспехе вроде должен кой-чего смыслить, как ты считаешь? И благодушием я вроде не отличаюсь. На так называемое непонимание у меня взгляд определенный – считаю, что его нет. Как правило. На самом деле все всё понимают

– «Подумаешь, бином Ньютона»… Скажем так – почти все почти всё. Механика, психология непризнавания простая: нежелание – нередко просто сознательное – отдавать кому-то должное. Естественное, вообще-то, торопиться отдавать нас редко тянет, но ведь и должное не зря так назвали… Не отдавать должного чужой удаче – этому публика научилась у творцов. Сейчас, правда, 17 и не разберешь, где кто, где творцы, и, наверно, к лучшему, но в принципе это, конечно, творческая – в простом, техническом смысле – манера; без такого умения фокусироваться на своем, отграничиваться от остального в момент самой работы вообще едва ли что натворишь. Это понятно. Хуже, что творцы сами первые этот рабочий момент норовят вытаскивать вовне, затягивать, распространять на отношения друг с дружкой, размахивают, понимаешь, зря инструментом. Пропагандируют свой метод, и вроде так и надо, вроде это помогает еще творить, усиливает творческое сознание. Допинг всякий что-то усиливает – спасибо за такое усиление. Знаю людей, по-моему, очень умных, но таких, кому убавить головы чуть-чуть – и в самый раз, таких не видел и не читал. И всерьез культивировать в себе ограниченность, специально быть дураком, стараться не понять чего-то нрзб Словом, есть профессиональное заболевание творящих, и всегда находится масса жаждущих приобщиться чемуто такому, знаете, тоже Творческому, и уже это не профессиональное заболевание, а модная болезнь. Симуляция. Пламенная ужасно приверженность, горячая убежденность, признавать-не признавать одним других там школ, манер-направлений – что ли это их дело? Публики и уж тем более критики? Думают, им это идет. Смех, ей-богу. Почему, говорит, я не модернист. Почему он не модернист, обратите на него внимание. А кто он вообще есть такое? Советский, извините, философ. И всё? Тогда откуда он может знать, кто он?

Начнем с этого. Он что, пробовал сам? Когда, что – пусть покажет, если есть что показать. Дело практики – откуда он знает, как бы оно в руках повернулось, под какой ярлык. Он что думает, метод – это вероисповедание, что ли?

Или учебное заведение, учреждение – пошел в то, не пошел в то потому-то и потому-то. В том платят больше. Метод еще нажить надо, и по меньшей мере столько же он тебя выбирает, сколько ты его. Конечно, если речь не о методе Социалистического Реализма – уж тут, понятно, выбирать не приходится… Что делать, а? Кто виноват, кто? Почему Лифшиц не модернист, кто скажет?

Ведь до такого анекдота дойти надо. Ведь это в «Литературной газете» было большими буквами, и всурьез обсуждалось, не из-под палки. Ведь это симптом. Ведь сразу видно, из чего сделана на девяносто – не знаю сколько процентов – наше вся культурная махина, да и навряд только наша: из этого самого умения не отдавать другому должного. Из этого и для этого вот. Уметь не отдавать должного чужой удаче, чужой работе, чужому умению. Истине, найденной другим=стало быть, вообще истине. И что при этом приговаривать, какие слова. Боольшое умение, и оно первое, чему мы учимся. Чего ж вы хотите. Такое искусство-культура, в котором болтун, лифшиц распоряжается, судит вкривь и вкось беспрепятственно, будет очагом, рассадником идеологической хвори на самом органическом, так сказать, естественно клеточном уровне. Школа, такой нрав, такой навык с младых соплей. И они еще будут изумляться, достойно так слегка качать головой: откуда это в авангарде такая

– такая все-таки неприятность? Крайность и так далее. Агрессивность, если угодно. И как это никак все не выдохнется – сто лет. Вряд ли это просто скандал. Не у кого-нибудь – у Белинского знаменитое сравнение критики, не приемлющей чего-то нового и не своего, с собакой, которая облаивает, не узнает хозяина в новом картузе. Раз собака дура и это известно, сотню раз проверено, чему ж удивляться, что к каждой обнове хозяин уже тоже привык припасать и палку. Конечно, вроде бы и дурацкое занятие – отвлекаться на дуру, на шавку, но в том-то и дело, что эта шавка не дура. Она куда хуже дуры. Искусство догме первый враг и первая жертва, но догма ведь грозит не только искусству.

Как бесится эта тварь – рассказывать подробно не надо. И тут не пустяки, и – на то и авангард, чтоб не давать ей покоя. Противно, конечно, когда авангард старается побить догму догмой, когда он разводит сам тотальщину и шарлатанство, как ранняя футурня. Но что поделаешь – не авангард первый начал.

Его тема, его такая работа. А догма нынешняя – искушенная дама. Она как миледи из Трех мушкетеров – прикрывает глаза, чтобы лучше видеть. Ладно Лифшиц, черт ему там в голову влезет, может, он и правда дурак. И правда так думает. (Чувствуешь – «А я тогда и правда так думал.» Знаешь, что лежит у всякого догматика-фанатика в первом ящичке сразу, сверху Госстраха и сберкнижки? Эта вот фраза.

19 И Палиевский – не дурак, извините. Не попадалась статья «К понятию гения»? Как хлебниковы разные омманывают нас, обижают, над простым читающим человеком издеваются всё с мандельштамами да эйзенштейнами заодно. У, мейерхольдами… Спасибо, власти за простых людей заступаются.

Иногда. Последних трех фамилий в статье нет, правда, но пафос тот. Да он и не одной статьей известен, Петруша Васильевич. Ну что сказать про гада? Уж этот дурака не сваляет. И только чур не со мной. Пацан московский и одних со мной лет – его-то я вижу. Как миленького. С эрудицией подлец, в комсомольских годах уже наблюдавший сталинские расправы, борьбу с менделизмом-космополитизмом, обучавшийся затем этой самой литературе, рвущийся в интеллектуалы. Выбрал момент – конец шестидесятых – и заблажил дурным голосом на той же сталинской ноте. Давай, давай, ребята, поможем зарыть назад мандельштамов. Навоскрешали, понимаете, - к кормушке не подойти будет. И ведь дали. Дали ребята – его ребят набежало. И грянули, и тянут нотуто, и все нутром-нутром стараются, норовят, совсем уж зашлись, глядишь, а то один, то другой вдруг так вот – зырк… зырк… Одно слово (не мое): Молодая Лейб-Гвардия.

В общем, и информационный взрыв на что-нибудь годится.

Не то чтобы все всё так теперь знали, так уж и знали, но по крайней мере все обо всем наслышаны. И делать так большие глаза получается всё хуже и хуже. И натурального полного неведения, и натуральной такой неподдельной узости, цельной ограниченности нынче ты навряд где достанешь. Всё больше искусственное, из мурлона. По старой памяти. И считается прилично, удобно. Удобно иметь под рукой такую клавиатуру, ассортимент и им манипулировать. Ну могу, могу же я и правда так думать теперь – вот эдак, этого понимать, этого не понимать. А и то – чем докажешь?.. Знаешь, такие механические дискотеки в кабаках – кнопку нажал – одна пластинка играет, перенажал – другая. Точно вот такое сознание. Товарищ Жданов по сути – как пожелаем, так и сделаем с вами, с вашим искусством. Хотим дадим ход, не захотим – не дадим. В том-то и дело.

Есть в нашем деле свой скрытый правовой аспект: должное должно быть отдано. Вкусы, споры, неконтабельность-некоммуникабельность – это всё годится, глядя извне, хорошо для социологии и т.п. Уж такая искусство вещь – оно изначально, по определению начинается именно там, где кончается эта самая никому-некоммуникабельность. … А властвовать, распоряжаться, помыкать-манипулировать нашим братом по своему усмотрению – хотя бы с самым тупым и добродушным выражением на лице – этого спускать так не надо.

Надо сделать, чтоб это было небезопасно. Знаешь, о чем я мечтаю? Учредить такую службу литературной памяти. Хотя бы один обычай – на той же обложке, где означен издатель-редактор, выпустивший книгу, печатать и всех других, не выпускавших. И тоже с датами. А для самых дурацких критических цитат приспособить какой-нибудь еще один супер… А взять эффект внезапных признаний – посмертных, например. Всю жизнь не был, помер – раз – и вдруг стал. Даже принято видеть в этом, не знаю, благолепие, мистерию, доказательство истинности, что ли. Действо какое-то, черт знает, заранее предопределенное. Вот не хотел бы забавлять своим трупом уже заранее всё запланировавших и осуществивших. Будь моя воля, завещал бы никого, кто при мне имел отношение к литературному истаблишменту как тут, так и у вас, близко к моим стихам не подпускать. Исключение – и тут и там – кто меня печатал живого. Что такого в самом деле особенного приобретает литератор, который умер? Прежде всего – безответность. Как раз важнейшее качество для публики побеспардоннее. И взрыв признания в таких случаях – не мистика и не знание, а свидетельство, что признаниями командует как раз такая публика. Хороши и признания вот так, по команде. Верней, не по команде, по команде – это само собой, а тут простой механизм, чисто внешний: каждый, стало быть, смотрел в рот другому и дожидался, уже с бумажкой текста в кармане. Бубнил что-то не то, а сам прекрасно знал, что к чему, - был уже наготове. И как только первый разинул рот, как только началось, выяснилось: и слова-то все знают… А то ведь фиг бы вышел дружный залп, взрыв, такой прекрасный эффект… И такой единодушно торжественный, и такой по существу неприглядный.

21 Так что почтеннейшую публику не особо тоже я почитаю – знаю за что. Видишь, сколько места потратил. Да. Не понимать нынче – большая наука… Но все-таки как-то помнить стараюсь, что публика-то состоит из людей. Публика дура. Публика коллектив. Публика фикция. А всякий человек из нее – он вроде меня же. Люблю ли я его – не знаю, но хамить так мне ему неудобно. Просто сразу чувствую себя на его месте. Брать за глотку, требовать внимания да еще и называть это не как-нибудь, а словом «свобода», «свобода слова»… Гм, Коля, гм. И что бы сделал ты на месте читателя? А не пожал бы ты, Коля, плечами? Не махнул бы ты рукой внутренне? Ох, боюсь, что махнул бы. Динамит, ты говоришь. Взрыв, конечно, привлекает внимание – чисто рефлекторно, механически. Поневоле, словом – что слабо вяжется с твоим словом свобода, ты не находишь? Бомбочка, понятно, в центре внимания – на секундочку, а дальше? … Я успеха жду давней тебя, Коля, но такой ценой успех, если он и будет, то не больно обрадует. И черта только в сказке за нос проводят. Забавно выходит – ты пишешь, точно знаешь откуда-то, что мнение о журнале Эдичка никак не определяет, – просто теперь будут читать, и всё. Так ты считаешь. И тут же вырезка: какой-то гусь расписывает, как все спрашивают

– Вы читали Ковчег? Ковчег читали?.. Не Лимонова, не Эдичку, а именно Ковчег. Так что вряд ли так, Коля. И поскольку мы с тобой вроде как заодно, самоощущение не из лучших. Не знаю, как у тебя. Знаешь анекдот не то сказку:

замерз воробей, лежит на дороге. Шла корова, обосрала воробья. Отогрелся воробей в говне, зачирикал. Кошка шла, услыхала, откопала воробья и съела.

Мораль: не всякий тот враг, кто тебя обосрет. Не всякий тот друг, кто тебя их говна вытащит. А если тебя обосрали, сиди и не чирикай. Советская интеллигенция, советская культура – продукт нарушения именно этой заповеди, кстати. Да, но теперь сказочка и нас с тобой касается – ты не находишь? Сомневаюсь, чтобы, продолжая сидеть в говне, причем по своей воле, причем имея в виду от говна себе пользу, можно было расчирикаться так здорово и интересно, чтобы оправдать и объяснить эту свою позицию – и еще и на этом заработать… Просто не припоминаю, кому когда такое удавалось. И думаю, что если один автор журнала последними словами поносит другого автора 22 этого журнала и поносит в этом же журнале – это все-таки черт знает что, Коля. Курам смех и злорадство. Опять плюрализм как-то путается с раздвоением личности и путаются какие-то разные случаи – это если бы я хоть рвал с Ковчегом, но я же не рву, и даже, ты говоришь, публикуюсь сразу после Эдички, на волне его славы. Рад, что ты считаешь письмо интересным, хоть чуть-чуть и удивляюсь – вроде эти же соображения я излагал пару лет назад, по случаю Аполлона, отчасти даже в стихотворной форме. Но как его приспособить к публикации – не представляю. Может только если убрать все прямые наскоки на Лимонова – но для этого, очевидно, надо пересказать своими словами. Анонимы же и псевдонимы дела явно не спасают, пожалуй, усугубляют.

Вообще крепко подозреваю, не та ли это ситуация, когда сиди и не чирикай. А хочется чирикать ужасно, я понимаю, мне тоже – и это тоже, между прочим, один из ее признаков.

Еще аспект. Я ведь не столько на Лимонова баллон катил, сколько на вас, на Ковчег. Лимонов говорит, он люмпен (дурак-дурак, а умный…). А журнал же не люмпен. Спрос с вас. Еще и то не забыть, что Лимонов все-таки разный бывает. Засранец, агент ГБ (конечно, он агент, да еще какой: суперштирлиц.

Законспирированный так, что и сам не знает – не знает же какая-нибудь, предположим, вода, что она агент кислорода). И имеется поэт Лимонов, который что-то да сделал, и тогда что ли надо статью писать, обзор лимоновской поэзии. И громоздко, и опять же мне неудобно, раз мы вроде коллеги, так? Вообще же давно примериваюсь написать чего-то такого. На эти темы и на все остальные. Так и эдак, но пока что-то идет дело не шибко. И отчасти еще потому пишу тебе так разгонисто, что письмо свободней пишется.

А там видно будет. И пользуясь случаем, к изложенным в том письме соображениям хочу добавить еще несколько на ту же тему. Видишь ли, Татьяна моложе и лучше, кажется, была, и все мы так же. Бывали лучше, становимся не лучше. Краснели хотя бы, а через лет там десять-двадцать-тридцать разучились. Реакции притупились, и это естественно. Только Татьяна жила, когда век массовых коммуникаций и массовой болтовни, идеологического беснования только начинался. И Татьяна из этого естественного явления не делала очередной тотальной теории. Говорила про себя, а не про весь свет, не будь дура. Понимала простые вещи. Возможно, весь свет и становится хуже, бесстыжей, но, во-первых, это один Бог может знать, а, во-вторых, не наша это забота. Нам дана всё та же мерка – мы сами, и наше дело не стараться самим делать этот свет хуже.

По этой именно мерке и по мере возможности. И дана хотя бы память и соображение. Дело-то простое по сути. Необходимость, обязательность внешнего, формального стыда для всякого доказывается на уровне самой примитивной модели социума, всякого сообщества особей, поскольку даже сообщество камешков на морском берегу неизбежно, как ты знаешь, должно придти к формам, наносящим минимум взаимного ущерба, - к гальке. Там, ты знаешь, и кирпич круглый, и кварц будет круглый – на всякий случай. И это закон. А закон не для того, чтоб каждый мудак плевал на него так просто, для развлечения. И самовыражения. Интересно, есть во Франции закон против транзисторов на улице? У него транзистор, он тебе мешает. Но ведь и ты ему мешаешь крутить музыку точно таким же образом. Казалось бы, вы на равных. Почему же ему нельзя? Тебе свобода, а ему не свобода? Потому что тут, к счастью, решали не интеллектуалы-теоретики, выебоны, а тот самый опыт. Потому что так устроено. Так сделано с самого начала. На всякий случай потому что. Скорей всего, девяносто процентов за то, что ты его транзистор вообще не воспринимаешь. Господи, да какой транзистор, есть о чем говорить. Кто в наше время обращает внимание на какие-то транзисторы, смешно просто. И несовременно. Да в наше время, когда общий уровень урбанизации… Да шумовой фон… Да стресс… Да психотропные препараты… Да загрязнение окружающей среды… Да медицина… Да психоанализ (хотя это, кажется, заклинания уже из смежного ряда, из заметочки в Русской Мысли). В общем, типичный базарный разговор, охмурение и горлохватство, и заметь – действительно вроде бы справедливое не меньше как на 90% - девяти из десятка прохожих транзистор до феньки.

Мало того. Будем считать 9 и 9 в периоде за то, что ты и сам не прочь так задаром послушать чужое радиво. Может, репортаж, может, погода, может, 24 известия, может что. Радиостанция Коминтерна. Мало ли. А может, ты молодежь. И пускай только какая-то доля процента осталась на самый тот всякий случай, когда чужая шарманка тебе явно помешала, вышибла вдруг из головы что-то существенное, заставила передернуться, да просто неприятна – здравый опыт и невывихнутое соображение недвусмысленно становятся на сторону именно этого всякого случая. А прочую премудрость пока отодвигают в сторонку. В том числе и статистику с социологией. Может, ты Менделеев, а может, вышибленное из твоей головы было черт те чем – это было твое черт те что и ты имел на него право. Твое право, возможность (в принципе и с астрономически исчезающей долей вероятности) додуматься сейчас до периодической системы, твою свободу, Коля, думать, что думаешь, и слушать, что слушаешь, сам - и нарушил транзистор. Теоретически в основном, но нарушил.

Он нарушил статус кво, а не ты. И ему придется выключиться. И правильно.

И будете вы по мере возможности взаимно не мешать друг другу – как галька.

Думать, читать, разглядывать вы оба можете, что угодно каждому из вас, а слушать – только то, чем попотчует транзистор и его владелец. А хочешь слушать свое – и слушай сам свое и никому не навязывая третьему. Или там трехмиллиардному. Закон простой и ясный, и как раз охраняет свободу, заметь, отвергает ссылки на шумовой уровень и делает, что от него зависит, чтоб уровень был поменьше.

Собственно, я бы не сказал, что всякая Эдичка так уж прямо и непосредственно оскорбляет мою чувствительность. Не такой уж я и чувствительный.

Не прямо оскорбляет действием, но задевает намерением, наглостью, нахрапом и шантажом. Хотя бы нахрап касался больше и не меня. Когда-то я бы возмутился, что меня оскорбляют, а сейчас – что меня хотят оскорбить. У меня уже уши не те, их не режет этот динамик. Это еще не значит, что уши и у всех не те, их не режет, и никому ничего не режет. А может быть, кому-то и режет

– достаточно такой принципиальной возможности. И всегда должно быть достаточно. Все достижения науки-медицины тут не при чем. Тут не автомобиль, который – дело практическое, и с ним хошь не хошь пришлось посчитаться.

Да и то, похоже, придется лет восемьдесят-девяносто спустя давать задний 25 ход, а только нефти той уже не воротишь. Тут – чистое баловство, орет-вопит специально, чтоб его слышали, и только для этого. А что касается доводов науки на пользу этого орания и даже будто бы необходимости – Коля, неужели весь наш здешний опыт кошке под хвост? И никакого иммунитета мы так и не выработали – наоборот, - мы-то и несем самую дрянную привычку к наркотикам, к постоянному впрыскиванию, и бесимся, спешим и рвемся только всего попробовать, всякой отравы. Ведь те же белые нитки, тот же шантаж наукой, охмуреж и идеологическое шарлатанство – да не то же, а хуже. То, что называют марксизмом, - оно, ей-богу же, в себе имело когда-то все-таки побольше науки – где-то там, в политэкономической части, в описательной – чем эти дежурные психоаналитические спекуляции. Конечно, говно и сам виноват человек, который сам себе пожелал выдать за научную истину предположение о том, что коль у кого именье отымешь да разделишь – начнется вожделенье11.

И пустился в экспериментик. Но что сказать о другом субъекте, который выдает, глядя на первого и зная уже, во что встают экспериментики и «наука» без науки, вдруг нарекает тебе такую науку – куда той… К примеру, что если еблю да прямо так тебе по телевизору показывать, то согласно новейшим данным, будет, глядишь, помаленьку тебя разряжать да успокаивать. Уравновешивать и т.д. и т.п.

То безответственность, а тут прямое лганье. Знаешь, если человеку так вот в глаза можно лгать элементарно про него самого, и он это глотает – тогда уж с ним что хошь можно сделать. Наука сука (дяди Яшин Сатуновского стих).

А вот еще его же: «Новости медицины: / Яйца реабилитированы. / Виноват / сахар. / Он – не наш кадр». Rаждый месяц регулярно ополчаются на то, что проповедовали каждый месяц. Ладно Том был не дурак и выливал болеутолитель коту Питеру Марк Твен. И слава Богу еще, что болеутолитель не пришелся самому Тому по вкусу.

Словом, это всё та же – на сей раз научная – догма, которая всегда фантом

– ап – и виноватых не сыщешь.

А.К.Толстой, «Порой веселой мая…»: «В одном согласны все лишь: / Коль у других именье / Отнимешь и разделишь, / Начнется вожделенье».

26 Их и не было. Всё. Дураков нет.

А общий уровень шума – он сам по себе. Мы его уже застаем, какой он есть, а дальше, как мы сами. Конечно, приличия относительны и условны в широоких пределах, возможно, вообще условны, это опять один Бог знает, кто мир устраивал, но почему это довод как бы против приличий? Пардон. Когда юбку подрезают на сколько-то сантиметров, пусть мне не пиздят, что это всё равно.

Вдруг, понимаешь, осенило, открылось, что всё равно и всё относительно.

Именно потому и подрезают, что не всё равно. И к тому же очень тоже пикантно, да и всегда приятно еще и поболтать на умную тему. Т.е. не умеет человек блудить попросту, тогда не так интересно, самый смак еще и языком поблудить. Обязательно надо оправдываться, и лучшая защита – наступление, нахрап, оправдание – агитация и пропаганда. Когда же и правда всё равно, тогда и вопроса нет как-то, и весь разговор не в моде. Что говорить – относительность и условность таких сенсаций, какая-то микроскопичность иной раз просто невероятно выглядит – особенно спустя какое-то время. Но она-то и показывает наглядно механику, стихию какого-то тотального революционерского конформизма, всё, что в нас от волчьей и от обезьяньей стаи, сами условились и сами с визгом дружно вдруг забросали какашками собственное условие.

Не помнишь, чем первый раз прогремел Глазунов? Я напомню. На выставке 58 года в ЦДРИ советскому зрителю показали бабу с сись-ка-ми. Хочешь верь, хочешь нет. Постель, пастель – и всё такое розовое, совершенно как на другой известной картине – «Утро нашей Родины»12, была такая тоже. Перед тем незадолго. И присутствует мужчина (у Глазунова, я имею в виду; где наша родина, там само собой), отлично причесанный под Жерар Филипа, тогда такое очень носили. И только-то. А что это было, Коля, что это было…

Похожие работы:

«Учредитель РОССИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ТЕАТРАЛЬНОГО ИСКУССТВА – ГИТИС Альманах зарегистрирован в Федеральной службе по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия. Свиде...»

«БАННЫЕ ПОСИДЕЛКИ.Цели: *расширение представлений о традициях русского народа; *формирование навыков здорового образа жизни; *воспитание культуры поведения.Оборудование: -плакаты: "Баня без веника, что самовар без трубы", "Веник в бане – господин"веники (дубовый, березовый,пихтовый) -макет...»

«Городской отдел культуры и туризма Центральная городская публичная библиотека им. М. Горького Информационно-библиографический отдел Сектор краеведения Краеведческий очерк Краматорск, 2007 Составители: В.И. Крихтенко Л.И. Гетман Редактор: Л.М. Мельник Ответственный за выпуск: Н.В. Труш Компьютерный набор: Л.И. Гетман В.И. Крихтенко От...»

«International Scientific Journal “Internauka” http://www.inter-nauka.com/ Сельскохозяйственные науки УДК: 633.51.575.631.52 Эгамов Х. доцент кафедры "Генетика, селекция и семеноводство с/х культур", Андижанский сельскохозяйственны...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.