WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

«Алексей Николаевич Кулаковский Расстаемся ненадолго (zmiy 14.04.2004 «Кулаковский А. Расстаемся ненадолго. Роман.»: Мастацкая лiтаратура; Минск; 1977 ...»

-- [ Страница 1 ] --

Алексей Николаевич Кулаковский

Расстаемся ненадолго

(zmiy@inbox.ru), 14.04.2004

«Кулаковский А. Расстаемся

ненадолго. Роман.»: Мастацкая

лiтаратура; Минск; 1977

Аннотация

Книга посвящена событиям Великий

Отечественной войны. Автор

убедительно показывает героизм и

непобедимую силу советского народа

на фронте, в тылу и на

оккупированной немецко-фашистскими

захватчиками территории.

Алексей Николаевич Кулаковский

Расстаемся ненадолго

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I Ночью буря выворотила на школьном дворе самый высокий раскидистый тополь. Рос он недалеко от домика учителей, в котором жила тогда и Вера Устиновна Лагина. Сильный треск, а затем глухой, будто из-под земли, удар разбудили Веру.

Она прислушалась, не открывая глаз. Только что снился странный, тяжелый сон, и Вера не сразу поняла, во сне ей это почудилось или наяву.

…На второй кровати глубоко и сладко посапывает соседка по квартире Евдокия Филипповна. На туалетном столике, по правую руку от Веры, тонко дзинькает будильник. В квартире обычная для этого времени тишина. Значит, почудилось, напрасно испугалась, напрасно так часто забилось сердце.

Потом Вера услышала, как за окном, будто с разгона, взвыл ветер, зло хлестнул по стене домика и неудержимой волной промчался дальше. Приподнявшись на кровати, она отодвинула край махровой шторки и выглянула на школьный двор. Там было ненамного светлей, чем в комнате. Густая мутно-белая дымка повисла над оградой, окутала кусты уже отцветшей сирени, небольшую скамейку перед самым окном. Трудно было рассмотреть через стекло, пыль это, поднятая ветром на улице и перенесенная в зеленый школьный двор, или спорая мгла косо и густо падает на землю.



Вера опустила шторку: лучше тихонечко полежать до рассвета, – такая непогодь за окном. А хорошо бы опять уснуть и проспать до самого утра, пока не поднимется солнышко над тополями вокруг школы, не засверкает в чистом небе.

Занятия в школе окончились, можно спокойно спать, но вот уже третью ночь Вера почти не смыкает глаз.

Стоит задремать на минуту, как сразу приснится что-нибудь такое страшное или необычное, от чего потом она ворочается на кровати чуть не до утра, одолеваемая невеселыми думами. А уснет, так все равно некрепко и ненадолго.

Вдруг что-то прошуршит в доме или на дворе, шевельнется на своей кровати Евдокия – и нет сна, пропал. Какая-то непонятная сила заставляет Веру поднять голову с подушки, приоткрыть шторку и опять смотреть в окно на школьный двор, а то и выйти на рассвете на улицу, долго-долго глядеть на дорогу.

Вот и сегодня Вере хотелось бы пойти опять на дорогу, но погода, – как поздней осенью. Даже не верится, что лето только началось. Мысли и те грустные, хмурые. Если Андрей вернется нескоро, ей придется второй раз одной встречать осень на новом, еще мало знакомом месте, вдали от родных и от близких друзей.

Правда, здесь тоже хорошие люди, с ними подчас и легко, и весело, однако душа всегда просит чего-то еще более теплого и сердечного.

Нет рядом одного, самого дорогого человека, а нередко кажется, что не хватает очень многого, без чего трудно жить: той ветхой хатки, в которой родилась и росла, того густого шумливого сосняка, куда в детстве бегала по грибы и ягоды, той школы, где училась, тех светлых институтских коридоров, по которым прогуливалась с девушками во время перерывов.





…Вера очнулась от дум, прислушалась: неужели нет больше ни ветра, ни дождя? Правда, сейчас ведь лето… Тихонько, чтобы не разбудить соседку, встала с кровати, оделась. Дверь в сени была открыта. Вышла на школьный двор, посмотрела на небо и сразу заметила, что между высокими старыми тополями, стройной полосой огибающими двор, появился довольно широкий просвет. Синевато-серая тучка, похожая на охапку сена, медленно проплыла мимо него.

Проплыла и, дойдя до вершины соседнего тополя, вдруг изменила форму, – будто ее раструшило или сама она зацепилась за крону тополя. Вот за деревья спряталась последняя тучка, и в просвете блеснула далекая, может быть, не известная еще ни одному астроному звезда. Свет ее был уже слабый, едва заметный: время близилось к рассвету.

Вера отошла от домика. Просвет сразу сузился, и ниже, между стволами тополей, превратился в неширокую щель. От нее чуть не через весь двор протянулся поваленный ветром тополь с гладким и прямым стволом. В темноте тополь казался очень крепким, отлитым из металла. Даже не верилось, что буря смогла одолеть его. Ветви у дерева еще совсем живые, на свежих листьях чуть заметно блестит роса.

Вере стало жаль великана, сроднившегося с красивым рядом столетних собратьев. Только вчера еще и он бросал на школьный двор густую прохладную тень. Под этим деревом, под его сильными зелеными ветвями, любили играть школьники.

Ему бы стоять и стоять в своей живописной красе на радость людям, а вместо этого удар жестокого ветра, и – повержен… Вера прошлась вдоль толстого, в несколько обхватов, ствола дерева и возле расщепленного пня его увидела гибкие широколистые побеги. Вспомнилось, как вчера один ученик срезал самый длинный из них на удилище и как потом мальчика пробирали за это его же товарищи. Школьники бережно охраняли молодые побеги, чтобы осенью высадить ими аллею от улицы до школы. «Хорошо, что дерево упало ночью, когда здесь никого не было, – подумала Вера, чувствуя, как у нее постепенно становится легче на сердце. – Скоро начнет светать! Пойду в конец деревни встречать Андрея. Пусть хоть не на месяц приедет, как обещал в письме. Пусть на денек прилетит, на час… Посмотреть бы на него, услышать его голос, а тогда пускай и осень приходит…»

Выйдя из деревни, Вера направилась к ближайшей горке поглядеть с вершины ее, не мчит ли со станции какой-нибудь ранний шофер, не едет ли кто на подводе, не идет ли пешком. С горки открылась широкая полоса леса, похожая на темную, лежащую на горизонте тучу. Оттуда доносился едва слышный, протяжный шум. Здесь ветра как будто и нет, откуда же он в лесу? А может, это машина идет где-то далеко-далеко… На мгновение Вере и в самом деле почудился мягкий, приглушенный рокот мотора. Машины тут ходят редко, и если это действительно автомобиль, так не едет ли Андрей?

Вера замерла, с надеждой прислушиваясь всем своим существом, – и напряженным, взволнованно-тревожным взглядом темно-карих глаз, и чуть заметно дрожащими, слегка приоткрытыми губами, и каждой черточкой доверчивого, совсем еще молодого девичьего лица.

Но не прошло и трех минут, как мягкий, теплый ветерок защекотал ее босые ноги, сдунул с плеча зеленую косынку. Значит, нет, не машина, а ветер шумел вдали. Какой он ласковый, какой приятный, этот разведчик летнего рассвета, несущий с собой запахи сосны, полевых трав и цветов. В такую пору можно вот так стоять долго-долго и не ожидая никого. А если бы Андрей… Но кто знает, когда его встречать: сегодня или завтра. Может быть, что-нибудь изменилось там, в их воинской части, и он совсем не приедет?

Предрассветный ветерок пролетел над горкой раз, другой, – и понесся дальше. Скоро он повстречает на своем пути деревенские постройки, вишняк у плетней, колхозный сад, тополя вокруг школы. Вере даже почудился привычный шелест тополей. На горке стало почти совсем тихо. За лесом все выше и выше поднималась широкая светло-лиловая полоса, но в самом лесу теперь тоже было тихо и спокойно. С грустью вздохнув, Вера накинула на плечи косынку и направилась домой. Вслед за ней с востока плыл рассвет.

На школьном дворе, на сваленном тополе можно было уже рассмотреть даже мелкие побеги, сухие веточки, отдельные листья. В школе и в домике, где жила Вера, заблестели окна. Над рекой, протекающей через школьную усадьбу и отделяющей деревню от широкого заливного луга и дальше – от березовой рощи, – повис сизый туман.

Утихло все на рассвете. Только веселый, хлопотливый щебет ранних птиц доносился из рощи. Вера присела на скамью возле своего окна. В квартиру идти не хотелось, ложиться бесполезно: все равно скоро встанет Евдокия и, сердито сопя, начнет накачивать свой капризный примус.

II

В деревню Красное Озеро Вера приехала более полутора лет назад.

До этого она занималась в Минском учительском институте. На факультете языка и литературы, да и на других факультетах учились тогда люди в большинстве не очень молодые, некоторые уже со стажем педагогической работы. Сесть за парту на четыре-пять лет они не решались, а на два года – куда ни шло. Среди них Вера оказалась чуть ли не самой молодой. Она нигде еще не работала, не было у нее и перерыва в учебе: вместе со своей землячкой и подружкой Аней Бубенко девушка только что окончила рабфак.

Приехали девчата на занятия с небольшим опозданием – их курс прослушал уже несколько лекций.

Дежурная показала им аудиторию группы. Глянула Вера в щелочку в дверях и недоуменно посмотрела на подружку.

– Не наши это! – решительно сказала она. – Тут, наверное, дипломники какие-то.

Дождавшись перерыва, они спросили у студентов, какой курс здесь занимается. Оказалось, дежурная была права. Девушки вошли в аудиторию, по рабфаковской привычке быстро определили, какие из свободных мест получше, и сели за первый стол: невысокая Аня всегда норовила занять место впереди. Вера в этом ей обычно уступала. Сели, потупились от смущения, потом заговорщицки глянули друг на дружку и прыснули – чего в самом деле они так застеснялись, не знают, куда смотреть, как положить руки? На рабфаке такого с ними никогда не бывало!

Вскоре, преодолев смущение, девушки как бы случайно начали посматривать то в одну сторону, то в другую, – присматриваться к однокурсникам. Их удивляло, что никто из присутствующих не ораторствует, не заливается смехом, не показывает фокусов, как это частенько бывает в аудиториях во время перерыва. Студенты держались очень уж самостоятельно и серьезно. Не потому ли, что не успели сблизиться друг с другом, или возраст сказывался? Постепенно Вера почувствовала себя свободнее, хотя смущение ее не совсем прошло.

Почему-то подумалось, что все эти студенты знают больше ее, многие, конечно, будут отличниками, а она при всем своем желании не сможет угнаться за ними.

Вон за четвертым столом кому-то улыбается красивая девушка. Взгляд ее не лишен кокетства, однако и в нем заметна озабоченность. А это совсем не идет к ее стройной спортивной фигуре, к такому, казалось бы, волевому лицу.

Девушка повернулась к доске, и Вере показалось, что она вот-вот заговорит. Да, войдет преподаватель, задаст ей какой-нибудь вопрос, и девушка обязательно удивит всех своим продуманным, четким ответом.

А что, если на второй вопрос придется отвечать ей, Вере? Она, может быть, и двух слов связать не сумеет после этой девушки. А если и отважится, будет отвечать так неуверенно, что преподаватель послушает, послушает да и сочувственно скажет: «Садитесь!»

От этих мыслей даже не по себе стало: с кем же тут можно подружиться, к кому обратиться за помощью, если самой будет не под силу? Незаметно глянула на подружку: лицо у нее сияет, не осталось и следа недавней растерянности. Аня могла теперь же вот встать и пройтись возле любого из этих столов, заговорить с любой студенткой, рассмеяться так, будто давно уже она здесь своя. И, конечно, меньше всего думает Аня в эти минуты о занятиях, о том, будет ли она тут в числе лучших или самых отстающих.

«Все годы так проучилась, – с горечью думала Вера, – ни конспекта своего никогда не имела, ни записей каких-либо. Чем дальше, тем труднее будет мне дружить с ней».

Мысли оборвал звонок. Без шума и толкотни вошли в аудиторию остальные студенты, сели на свои места, в ожидании посматривая на дверь: вот-вот должен появиться преподаватель. В эту минуту вошел еще одпн человек лет двадцати четырех, с зачесанными наверх каштановыми волосами, высокий, статный, хорошо одетый. Вера поспешно поднялась, за ней, шмыгнув носом, встала и Аня.

За их спинами послышался смех, а вошедший, догадавшись в чем дело, улыбнулся и дружески, шутливо сказал:

– Вольно, сам рядовой!

Аня, поняв ошибку, откинулась на спинку стула и залилась звонким смехом. Вера смущенно потупилась, медленно опустилась на место и несколько минут не могла оторвать глаз от стола. Только спустя некоторое время, когда уже начались практические занятия по русскому языку, она незаметно оглянулась на студента, которого приняла за преподавателя. Парень сидел за четвертым столом, рядом с той высокой красивой девушкой.

Опершись локтями на стол, он внимательно слушал преподавателя, время от времени записывая что-то.

Его соседка слушала, кажется, еще внимательнее, но Вера подумала, что делает она это лишь потому, что так поступает ее сосед. Думать так не хотелось, ведь мысли эти прежде всего задевали хорошую девушку, а не того слишком самоуверенного студента. Важный какой! Вырядился с иголочки, прическу сделал и в аудиторию является позже всех! Порисоваться хочет? Кто его знает: трудно судить о людях с первого взгляда… Преподаватель задал вопрос и в ожидании ответа окинул аудиторию взглядом. Все молчали, – кто отважится выступить первым?

Рассудительный, как видно, добродушный педагог, подождав немного, надел очки и раскрыл журнал.

Поводил пальцем по строчкам и неуверенно, словно сомневаясь, есть ли такая, сказал:

– Ну вот, хотя бы… Хотя бы товарищ Милевчик!

Вера оглянулась: сразу встали две студентки, одна за четвертым столом, вторая за следующим.

Вторая Милевчик, девушка небольшого роста, едва видна была из-за спины первой. Преподаватель, не поднимая головы, повторил вопрос, но девушки все еще молчали, надеясь друг на дружку.

– А какая Милевчик? – спросил все тот же студент за четвертым столом.

Заглянув еще раз в журнал, преподаватель снял очки и обвел аудиторию взглядом.

Только теперь заметив, что встали две студентки, он виновато улыбнулся:

– Ольга.

Вторая Милевчик со вздохом облегчения опустилась на стул.

– Повторите, пожалуйста, вопрос, – слегка покраснев, попросила Ольга.

Преподаватель встал, шагнул к студентке и, обращаясь только к ней, подробно объяснил, на какой вопрос необходимо ответить.

Ольга покраснела еще больше, беспомощно заморгала густыми ресницами. На лице ее были такая растерянность и отчаяние, что жалко стало на нее смотреть. Куда девались и недавняя непринужденная независимость, и подчеркнутое равнодушие. Нет, это была совершенно не та девушка, которую увидела Вера, впервые войдя в аудиторию! У Ольги не только лицо, но и глаза покраснели, стали влажными. Преподаватель заметил это, хотел помочь, но смутился сам и поспешил вернуться на свое место.

Сосед Ольги сначала не реагировал на ее растерянность, делая вид, будто все это естественно и может случиться с каждым. Но когда молчание затянулось, он начал нервно шевелить пальцами, время от времени посматривая на девушку.

Стараясь оставаться внешне безразличным, парень принялся тихонько подсказывать Ольге. Та и хотела подхватить его слова, но, не разобрав их, дрожащим голосом пробормотала что-то невразумительное и опять умолкла.

Сосед нетерпеливо покачал головой и покраснел.

– Разрешите мне, – обратился он к преподавателю.

– Пожалуйста, – с нескрываемой радостью ответил тот.

Студент встал рядом с Ольгой, – уверенный, спокойный, а девушка все еще казалась растерянной, хотя неожиданная поддержка соседа и ободрила ее.

– Как ваша фамилия? – спросил преподаватель.

– Сокольный, – ответил студент.

Вера почувствовала в его голосе нотку странного удивления, точно преподаватель не смел спрашивать фамилии, а должен был заранее знать ее.

– Садитесь, товарищ… – преподаватель мельком заглянул в журнал, – товарищ Малевчик.

– Милевчик, – поправил Сокольный.

– Простите, – педагог слегка смутился, – Милевчик. Милевчик Ольга.

«Зазнается Сокольный, – подумала Вера, – в самом деле рисуется».

– Мы вас слушаем, – сказал преподаватель.

Вера насторожилась: «Если действительно хвастун, зазнайка, то заговорит сейчас бойко, гладко, коснется десятка вопросов, а на конкретный не ответит. Если же нет, то будет говорить коротко и ясно. А может, он просто хочет выручить Ольгу?»

Сокольный начал спокойно, совершенно не претендуя на очень гладкие фразы. Выдвинув какое-нибудь положение, он разбирал его, ставил точку и шел дальше. Все выходило просто, ясно, обоснованно, – преподаватель только довольно улыбался и после каждого вывода одобрительно кивал головой.

«Наверное, учителем был», – подумала Вера. Аня наклонилась к ее уху и горячо прошептала:

– Попросим потом у него конспектик!

Во время перерыва Вера исподволь, будто ненароком, глянула на Ольгу.

С наигранным весельем девушка оживленно что-то рассказывала Сокольному, а тот слушал ее холодновато, будто не до конца верил всему, что слышал. Ни на лице девушки, ни в ее жестах не было сейчас той некрасивой растерянности и обидной неловкости, которые еще недавно делали ее беспомощной и почти жалкой. Снова Ольга была необычайно красива, проста и естественна. Но вот, капризно дотронувшись подбородком до своего круглого плеча, она встала и легким шагом вышла в коридор.

Тотчас следом за ней пошел и Сокольный.

III

Вера с Аней во время перерывов почти всегда держались вместе.

Студенты, как известно, быстро сближаются и потом дружат искренне, долго, а если и нет настоящей дружбы, так все равно стараются быть в коллективе. Так получилось и у них. Вера всегда была немного стеснительной, знакомилась с людьми медленно, осторожно. Аня же хотя и давно знала всех, но из уважения к подруге делала вид, будто вдвоем с Верой ей и удобнее, и веселее. О своих однокурсниках Аня успела разузнать нужное и ненужное: по ее словам Ольга Милевчик поступила в институт лишь ради того, чтобы быстрее выйти замуж.

Она и так учительница, без этого института:

окончила годичные курсы и после того два года проработала в школе.

Сокольный, по сведениям Ани, работал раньше в какой-то редакции, а теперь вот решил доучиваться. Будто слышала она и о том, что у него есть жена, хотя сам он никогда об этом ни полсловом не обмолвился.

Веру возмущали такие пересуды, однако бывали минуты, когда наивное девичье любопытство брало верх, и она с интересом слушала смешливый шепот Ани. Однажды, увидев, как Сокольный разговаривает в коридоре с девушкой, которая и старше Ольги, и ниже ростом, но тоже статная и красивая, Аня отвела Веру в сторонку и, давясь от смеха, затараторила, что он хочет пересесть за второй стол, вот к этой. Мол, надоело ему вечно подсказывать Ольге и краснеть за нее.

– А зачем подсказывать? – невольно вырвалось у Веры.

– А как же сидеть рядом и не подсказать?

– Ты же мне не подсказываешь!

– Так ведь я сама ничего не знаю, – искренне призналась Аня, – а вот ты подшептывала мне на рабфаке.

– То на рабфаке, – твердо сказала Вера, – а тут не стану и не хочу, чтобы мне подсказывали.

– Ты у нас одна такая, – уже вроде бы подлизываясь, продолжала Аня, – а Милевчик, если б ей не подсказывали, за весь семестр ни одного б слова не вымолвила.

Недаром у нее двоек – со всего курса.

– Ей нужно дома помогать, – сказала Вера. – Шепни об этом Сокольному, ты можешь.

– Поздно, – залилась мелким смехом Аня, – теперь он вот этой будет помощь оказывать.

– Перестань! – возмутилась Вера. – Нужно контрольную писать, а ты мелешь невесть что!

– Напишем как-нибудь, – отмахнулась Аня.

Вошли в аудиторию. Ольга, сидя на своем месте, с подчеркнутым вниманием что-то читала, и лицо ее выражало такую глубокую озабоченность, будто за десять минут перерыва она должна была проштудировать по крайней мере целый учебник.

Едва в дверях показался Сокольный, как Аня незаметно толкнула Веру локтем: «Смотри!» Но Вера даже головы не повернула в ту сторону;

кому какое дело, где сядет человек. Однако, немного спустя, когда в аудиторию вошел преподаватель и все стали готовиться к диктанту, она все же незаметно глянула на четвертый стол. Сокольный, как всегда, сидел рядом с Ольгой и, перелистывая тетрадь, дружески говорил ей что-то. Ольга слушала и благодарно кивала головой.

Была одна из тех минут, когда студенты чувствуют себя, как солдаты перед боем: каждому хочется лучше подготовиться, использовать все резервы, которые имеются в его распоряжении. И каждый готовится по-своему: кто наспех просматривает наиболее трудные для него правила в учебнике, кто старается вспомнить пройденное, а кто сидит совершенно спокойно, ожидая диктанта, как очередной лекции.

Аня не очень волновалась. За многие годы совместной учебы она привыкла надеяться на свою верную подругу. Если «вытянет» подруга, значит, как-то «вытянет» и она.

«Вместе поступали, вместе и окончим», – это всегда помнилось.

Только бы кончить, а там – хоть трава не расти!

Сейчас она думала только о том, как бы поудобнее сесть. А удобно сесть – это приспособиться, чтобы можно было подсматривать при любых условиях. Вера, конечно, препятствовать не будет: она, когда нужно, и локоть примет, и совсем уберет руку со стола. А вдруг скажут, чтобы отодвинулись друг от друга, или даже рассадят на время диктанта? Нет, что там ни говори, а в такие моменты очень неудобно на первой парте: торчишь перед самым носом у преподавателя!

Вспомнив недавний их разговор о подсказках, Аня решила показать, что у нее есть и другая поддержка, – в крайнем случае она сможет обойтись без посторонней помощи. Девушка достала из рукава мелко исписанный листик бумаги и с заговорщицким видом протянула его подруге.

– Что это? – равнодушно спросила Вера.

– Сегодняшний текстик.

– Где взяла?

– А это уж мне знать!

– Порви сейчас же. Заметит преподаватель, плохо будет.

Сказала это, а сама подумала: «Кто его знает, как лучше. Может, пускай с бумажки списывает, чем каждую минуту будет толкать меня под руку».

Аня спрятала шпаргалку в рукав, засмеялась:

– Преподаватель ничего вблизи не видит. Хоть в этом мне повезло!

Контрольный диктант по русскому языку прошел спокойно. Не было лишних вопросов, ненужных жалоб, преподавателю почти не приходилось повторять ни целых фраз, ни отдельных слов. Студенты были в веселом, приподнятом настроении, и преподаватель, кажется, остался доволен ими.

В перерыв к Вере и Ане неожиданно подошла Ольга Милевчик. Лицо ее светилось тем не очень частым в жизни удовлетворением, какое бывает у человека после отлично завершенного дела.

– Как вы написали слово «преподнести»? – спросила она. – «Преподнести подарок»?

Аня быстренько достала свою шпаргалку, заглянула в нее и уверенно ответила:

– Нужно писать «приподнести». Это и в шестом классе знают.

Ольга так обрадовалась, что даже не обиделась на Аню за упрек.

– Я и написала «приподнести»! – просияла она. – Ой, как хорошо!

Девушка даже взмахнула руками, словно собираясь бежать куда-то, и только тут заметила, что Вера как будто не совсем согласна с Аней.

На лице Ольги мелькнула тревожная тень, улыбка сразу стала неуверенной, робкой.

– А как вы думаете? – спросила девушка.

– Я написала «преподнести», – твердо ответила Вера.

– Почему? – голос Ольги упал, улыбка исчезла с ее красивого лица.

– По-моему, тут в смысле «передать», а не «приблизить».

Аня снова раскрыла свой текстик.

– Нужно «при»! – решительно сказала она. – У тебя, Вера, неправильно!

– Может быть, – мягко согласилась Вера, – но я написала так. Если бы даже пришлось переписывать, все равно написала бы по-своему.

– Возможно, вы правы, – с грустью сказала Ольга, – пойду поищу это слово в учебнике. Извините.

И она ушла, опустив голову.

Аня посмотрела ей вслед, насмешливо заметила:

– Подумаешь, головоломка: «пре»

или «при»!

Назавтра, в первом же перерыве, Ольга опять подошла к Вере. Аня в это время из широкого окна в коридоре с любопытством подростка следила за чем-то происходящим во дворе. В последние дни она, забыв о Вере, простаивала возле окна чуть ли не целые перерывы.

– Вчера я вторично не решилась подойти к вам, – начала Ольга. – Так заныло сердце, что свет стал не мил. Всю ночь уснуть не могла… Ну почему я так написала? Теперь все кажется ясным, понятным, а тогда совсем перепуталось в голове…

– Не огорчайтесь, – посочувствовала ей Вера, – по одной ошибке, наверное, у всех будет.

– Если бы только одна, – взяв Веру под руку, вздохнула Ольга, – а у меня будет больше. Об одной я уже знаю, а другие?.. Это слово так встревожило меня, что дальше я писала не думая.

– И, может, как раз хорошо написали, – сказала Вера.

Ольга крепче прижала к себе Верину руку, заговорила с душевным волнением, с неожиданной искренностью:

– Если бы ты, Верочка, знала, как мне трудно! Если и теперь получу двойку, брошу все и уеду домой.

Сидела в своей начальной школе, и казалось, что знаю все. Я ведь была хорошей учительницей, меня везде хвалили, ставили в пример. А пришла в институт и почувствовала, что почти неграмотная. В первые дни мне не верилось, не могла признаться самой себе в этом.

Думала: одного не знаю, на другом возьму. А потом стали опускаться руки, стыдно перед товарищами.

Может, я здесь не по праву? Люди кончали десятилетку, рабфак, техникум, работали в старших классах. А я, положа руку на сердце, ничего не кончала. Из семилетки вырвалась на курсы, с курсов пошла работать в первый класс. К экзаменам в институт готовилась с пятого на десятое.

Повезло – выдержала, хоть и с грехом пополам. Теперь, за что ни возьмусь, все нужно начинать с азов, а времени не хватает, да и годы не те…

– Здесь многие старше вас, – чувствуя, что говорит не то, вставила Вера.

– Зови меня на «ты», – ласково попросила Ольга, – тогда и я буду чувствовать себя моложе… …Через несколько дней преподаватель принес тетради с диктантом. Студенты узнали об этом задолго до назначенного расписанием времени, почти с самого утра: кто-то подкараулил приход преподавателя, кто-то зашел в деканат и ухитрился выведать, чьи тетради принесены: первого курса или второго.

За две-три минуты до звонка все студенты были на своих местах.

Кое-кто переговаривался вполголоса, как бы опасаясь преподавателя, который вот-вот должен войти. Все волновались и не скрывали своего волнения: как диктант?

– Мне двойка обеспечена, – горько вздыхая, говорила какая-нибудь студентка, а сама в это время думала, что уж на тройку она наверняка написала.

– А мне – кол на весь лист! – шутил студент, и многие смеялись, стремясь показать, что они не особенно волнуются. Мол, будь что будет!

Преподаватель вошел не спеша, негромко поздоровался, сел за стол. Вид у него был невеселый, и это сразу заметили все. «Значит, написали плохо, – подумалось многим, – двоек сегодня хватит на всех».

Преподаватель и в самом деле остался недоволен контрольными работами. Однако, когда раздали тетради, выяснилось, что двоек не так уж много. Больше встречались тройки, попадались и четверки.

Ольга Милевчик схватила свою тетрадь, растерянно выслушала замечания преподавателя и быстренько отвернула заветную страничку. Лицо ее просияло;

глянув в сторону Веры, девушка показала три пальца. Вера успела заметить, как Сокольный тоже заглянул в свою тетрадь и вдруг сразу помрачнел… В перерыве Аня Бубенко подбегала то к одной студентке, то к другой и с потрясающим видом сообщала, что Сокольный отхватил двойку!

– А еще кто? – спрашивали некоторые.

– А еще я, – отвечала Аня, – но разве я виновата? Меня шпаргалка подвела!

Сокольный же до конца занятий в тот день ходил хмурый, будто сердился на всех.

Правда, на очередной лекции не выдержал, шепнул соседке:

– Списывают некоторые, вот и пятерки.

Ольга Милевчик всегда прислушивалась к его словам, но теперь посмотрела на Сокольного с недоверием:

– Вы о Вере?

– Разве у нее одной пятерка?

– Только у нее.

– Ну, значит, и она списывала.

– Кто списывал, у того двойка! – вдруг отпарировала Ольга.

Сокольный покраснел.

– Простите, – поспешила оправдаться девушка, – я имела в виду не вас, а Бубенко. Она действительно списывала, а Вера – нет, Вера сама может написать.

Сокольному стало еще тяжелее от осознания, что нелепая гордость мешает ему признаться в своей слабости, в том, что не силен в русском правописании. Эта гордость толкает его на плохие мысли о других студентах. Захотелось посмотреть на Аню, единственную в группе, разделившую с ним сегодня горькую «славу» двоечника. Как она реагирует на такую оценку? «Она хоть списывала, – думал Сокольный, – значит, была убеждена, что ничего не знает, и не надеялась на себя. А я-то был уверен, что пишу без ошибок».

Он взглянул в сторону первого стола, но там сидела одна Вера и старательно конспектировала лекцию. «Правильно сделала, что не пришла, – подумал Сокольный, – лучше провести этот час где-нибудь в одиночестве, чем торчать у всех на виду».

После звонка Вера увидела Аню в коридоре. Девушка стояла возле окна и замысловато жестикулировала кому-то.

– Почему ты не была на лекции? – спросила Вера. – Стеснялась?

– Вот еще! – беспечно отмахнулась Аня. – У наших соседей в физкультурном институте как раз перерыв был. Подошли два парня к тому вон окну, что напротив, ну и… Веселые ребята, молодые… Не чета нашим!

IV

Весной Аня вышла замуж за футболиста и сразу утратила прежнюю привязанность к Вере, хотя и продолжала пользоваться ее конспектами.

На студенческих вечерах она теперь появлялась с длинноносым загорелым парнем, подстриженным под залихватский бокс. В узких проходах между стульями парень всегда шел впереди, а Бубенко за ним. Он – высокий, с обнаженными выше локтей руками, Аня – маленькая, кругленькая. Эта комичная пара невольно вызывала у студентов улыбки, однако молодожены ничего не замечали. Наоборот, счастливой жене казалось, что многие девушки, особенно старше ее по возрасту, завидуют. Аня нередко искренне сочувствовала им: бедненькие, до сих пор не замужем. Если же ей приходилось знакомить мужа с кем-нибудь из своих однокурсников, она делала это так, словно оказывала большое одолжение, словно от этого знакомства зависело, будет человек счастлив или нет.

В таких случаях футболист равнодушно протягивал длинную руку и, глядя в сторону, сообщал:

– Игорь Кобылянчик.

Супруга ревниво следила в это время за глазами нового знакомого мужа и, если не замечала в них огонька восхищения, спешила уточнить:

– Это тот самый Кобылянчик! Разве ты не знаешь?

– Знаю, знаю! – растерянно отвечал студент, а сам старался побыстрее отойти от футболиста, потому что и фамилии такой никогда не слышал, и не знал, о чем с этой «знаменитостью» говорить.

…Веру Лагину выбрали в редколлегию курсовой стенгазеты. Редактором был Сокольный. После провала по русскому диктанту он чуть не целые дни просиживал в библиотеке, зубрил грамматику, работал со словарем, – короче говоря, занимался усиленно. Лекции на курсе были во вторую смену, Сокольный приходил усталый, с покрасневшими от чтения глазами.

Однако слушал внимательно, тщательно вел конспекты и на практических занятиях был не менее активным. Давно уже не было у него двоек по русскому языку, получал нередко и высокие оценки, но, видно, стоит человеку споткнуться раз, чтобы это забылось не скоро.

Как ни старался Сокольный, знал многие предметы даже лучше других, а хорошим студентом его пока не считали. Нужно было совершить нечто равноценное подвигу, чтобы все поняли, что он действительно не без способностей и упорно борется с пробелами в своих знаниях.

Вскоре это и произошло. Дали на курс несколько тем для самостоятельных работ. Ожидали студенты потом эти работы с еще большим нетерпением, чем обычно ждут тетради с диктантом.

Наконец преподаватель пришел, сел за стол, щелкнул замочком портфеля и сразу сказал, доброжелательно улыбаясь:

– Я хочу вам прочесть одну работу, товарищи. Послушайте.

Первое предложение насторожило многих: каждый мог ожидать, что это его работа. Но вот студенты начали переглядываться, пытаясь определить, кто же это написал так хорошо. Посматривали на Веру: не она ли? Нет, девушка сидит спокойно, немножко подавшись вперед, и тоже внимательно слушает. На лице ее ни тени волнения, – значит, не она.

Посмотрели на Сокольного. Сначала он, может быть, и заволновался, но потом взял себя в руки и стал слушать преподавателя с таким видом, будто тот читает совсем чужую работу.

Посмотрели еще на двух-трех студентов, ничего не заметили и, успокоившись, стали слушать с удвоенным вниманием.

Работа всем понравилась. Когда преподаватель дошел до середины, кое у кого мелькнула мысль, что это не курсовая работа, а прямо-таки художественное произведение.

– Наверное, какой-то писатель сочинил, – шепнула Сокольному Ольга Милевчик.

Аня Бубенко слегка подтолкнула Веру локтем, показала глазами на тетрадь в руках преподавателя и тихо сыронизировала:

– Роман… Закончив чтение, преподаватель снял очки и только было хотел поделиться с аудиторией своими мыслями к впечатлениями, как со всех сторон посыпались вопросы:

– Кто это написал?

– Чья работа?

– Может, не нашего курса?

– Это работа вашего курса, – сказал преподаватель. – Написал ее студент Сокольный.

Сокольного хвалили. Он принимал похвалы сдержанно, а на душе было неспокойно. «Уж очень немного нужно нашим студентам, – думалось ему, – если за это хвалят.

Материал не мой, сюжет тоже не мой, только написано мною по готовому».

Вскоре после этого Сокольного и выбрали редактором курсовой стенгазеты. За дело он взялся с душой, как любил делать все.

Нередко бывало так: с самого утра сидит в библиотеке, со второй половины дня слушает и записывает лекции, а потом на целый вечер остается в красном уголке, готовит материал для очередного номера.

Обрабатывает заметки, пишет эпиграммы, подбирает темы для карикатур. Придут члены редколлегии – помогут, нет – один справляется. Сокольный собирал редколлегию лишь тогда, когда подходил срок выпуска газеты, а так больше тянул сам.

Вера не одобряла его методы, но винила в этом не одного Сокольного.

Слышала же она, как одна студентка, тоже член редколлегии, как-то сказала ему:

– Ты редактор, Андрей, ты и выпускай!

Вот почему с тех пор Лагина старалась как можно больше помогать Андрею: просила студентов писать заметки, подсказывала, о чем писать, подбирала в журналах цветные фотоснимки для монтажей.

…Однажды после занятий они с Аней оделись, хотели было идти по домам, как вдруг со скрипом отворились массивные двери, и в вестибюле появился Анин футболист.

– Салют педагогам! – крикнул он. – Пошли скорей к нам, у нас в институте вечер!

– Времени нет, – за обеих ответила Вера, подумав, что Аня уже несколько дней не переписывала конспектов.

Однако подруга не согласилась:

– Пойдем, пойдем! Знаешь, как у них весело!

Игорь тоже начал упрашивать, и Вера пошла, не зная толком, что там за вечер. Оказалось, ребята из физкультурного института устроили танцы на площадке возле своего общежития. Аня, что называется, с места в карьер пустилась в пляс.

Любила танцевать и Вера, но ее все время тревожила мысль, что ведь завтра лекции, да и экзамены не за горами. Не до танцев. И, кое-как отделавшись от приглашений, она незаметно выскользнула с танцплощадки и чуть не бегом бросилась домой. Дорога шла мимо учительского института. «Сокольный опять остался там, – вспомнилось Вере, – плащ и кепка его были на вешалке, когда почти все уже ушли».

Ей почему-то захотелось посмотреть, висит ли еще его одежда. И неудобно от такого желания, но и преодолеть его, казалось, не было сил.

Поколебавшись, Вера все же вошла в вестибюль института и в самом деле увидела на вешалке плащ Сокольного.

Значит, Андрей здесь, наверное, готовит газету.

Стало жалко парня:

с самого утра в библиотеке, потом, без перерыва, в институт, а после лекций снова за работу. И ведь никто из членов редколлегии не остался помочь ему!

Представилось, как Сокольный один сидит в Ленинском уголке… Лицо усталое, глаза покраснели, а он продолжает работать. «И что думает профком, что думает комсомольская организация? Почему они не приучают всех студентов любить и уважать общественную работу?» – Вера даже рассердилась и на профком, и на комсомольцев. Но тут же упрекнула и себя: «А разве я лучше?» Стало стыдно: выходит, что только и может других упрекать… Лагина быстро поднялась на второй этаж, подошла к Ленинскому уголку и тут вдруг остановилась: дверь в комнату чуть приоткрыта, узкая полоска света пересекает коридор.

Заходить или нет? Может, он нарочно уединился, хочет побыть один, или у него какие-нибудь личные дела… Однако что-то подсказывало, что все это не так. Сокольный не может быть недоволен приходом своего однокурсника, ведь стремление к одиночеству не присуще ему. Он очень любит работать, тогда нужны и тишина, и другие условия.

Однако, если можно повеселиться, принять участие в дружеских спорах, на какое-то время сбросить с себя весь студенческий груз, Андрей охотно идет на это и чувствует себя так же легко и естественно, как за работой.

Вера осторожно потянула дверь, – светлая полоска стала шире, из комнаты донесся запах свежей краски и олифы. Тишина там царила такая, что слышалось тиканье небольших настенных часов. Если б не свет, можно было бы подумать, что в комнате никого нет.

Лагина тихонько постучала, – никто не ответил.

Она пошире отворила дверь, заглянула в комнату и будто от толчка подалась назад:

Сокольный сидел в кресле, опершись грудью о стол, голова его лежала на локте согнутой левой руки, а между пальцами правой торчал цветной карандаш. «Задремал он?

Или случилось что?» Девушка нерешительно подошла к столу, прислушалась: дышит ровно, глубоко, как все здоровые люди во сне. Правая щека, на которую падает яркий свет, краешек губ и лоб, прикрытый спущенными прядями каштановых волос, – все обычное, каким Вера привыкла видеть каждый день. Разве только чуть мягче и привлекательнее, чем всегда…

– Андрей! – тихо позвала Вера и вздрогнула от звука собственного голоса: никогда еще не называла она Сокольного по имени. Если бы он вдруг проснулся, Вера совсем бы растерялась: как объяснить свой неожиданный приход? К счастью, Сокольный не проснулся, только правая рука его чуть дернулась, и карандаш выскользнул из пальцев, упал на пол.

Андрей вздрогнул и резко поднял голову.

– Вера?.. – удивленно спросил он и, достав из кармана платок, начал старательно вытирать слегка заспанное лицо.

– Я пришла тебе помочь, – с неожиданным для себя спокойствием сказала Вера, – не одному же редактору выпускать газету.

– Вот хорошо! – как-то слишком громко воскликнул Сокольный, явно обрадованный ее словами. – А я, понимаешь ли, чуть не уснул. Даже не слышал, как ты вошла.

– Я тихонько, – улыбнулась Вера, – дверь была приоткрыта…

– Ну хорошо, садись.

На следующий день Аня Бубенко шептала девушкам, что вчера вечером Лагина удрала с танцев и допоздна просидела в Ленинском уголке с Сокольным.

Аня все еще гордилась перед подружками своим замужеством, однако чувствовала, что Вера ни капельки не завидует ей. Это раздражало ее, злило, но больше всего Аня не могла простить Вере того, что та отнюдь не горит желанием поддерживать дружбу с некоторыми друзьями ее мужа. Чем плохие ребята? Чем не женихи?

Физкультурники и в самом деле были неплохими ребятами. С одним из них Вера даже познакомилась. Парня этого она видела не раз, он часто вместе с Аниным мужем наведывался в учительский институт, в общежитие. Звали его Генькой.

Статный, русоволосый, со светло-голубыми веселыми глазами, он любил майки какого-то особенного цвета: ярко-малинового, красного с белыми полосками на груди, белого с синими полосками.

По возрасту, по манере держаться было видно, что он уже отслужил в армии, а может быть, даже в морском флоте. На груди у Геньки, из-под майки, виднелось острие копья и кончик сердца, руки тоже были расписаны разными женскими и мужскими именами.

Впервые увидев его, Вера вспомнила случай, который мог бы и не остаться в памяти, если бы не татуировка. Примерно с месяц назад она ходила в паспортный стол получать паспорт. В комнате перед окошком, возле которого выстроилась длинная очередь, сидел пожилой человек в милицейской форме и принимал от посетителей документы. Впереди стояла одна женщина, тоже в летах.

У нее, как видно, вышла заминка с документами, потому что женщина вдруг просунула голову в окошечко и плачущим голосом взмолилась:

– Товарищ начальник! Товарищ Толик, посмотрите еще вот эту справочку!

В очереди захохотали: на толстом, поросшем рыжеватыми волосами пальце «начальника» была наколка:

«Толик».

Часто случается, что какая-нибудь внешняя черточка в человеке напоминает что-либо из прошлого:

приятное или неприятное. Вера знала об этом и старалась не обращать внимания на Генькину татуировку. Кто не ошибался в ранней молодости! И когда однажды вечером они впервые гуляли по окраинной улице, тонувшей в вишневых садах, Вера старалась внимательно слушать парня, мысленно прощая ему не совсем красивые, а то и некстати сказанные слова, фразы. Генька ведь не хуже других: молодой, красивый, не развязный. А слова… Ну разве легко найти при первой встрече нужные, самые правильные слова?

Вернувшись в тот вечер домой, Вера стыдливо улыбнулась Ане, а та многозначительно прищурила глаза.

На следующий день Аня сообщила мужу, а потом и другим студентам, что – все, точка: Лагина по уши втюрилась в Геньку Мухова и теперь будет сохнуть от любви!

Вера отчитала Аню за болтовню, но что-то все-таки тянуло девушку на тихую вишневую улицу. И она стала часто встречаться с Генькой. В теплые весенние вечера и одной приятно побродить по зеленым улицам, а вдвоем – тем более.

Парень что-то говорил, Вера слушала и мысленно исправляла его фразы. Говорил Мухов всегда об обычных делах: о футболе, о своих товарищах, о луне, но речь его во всех случаях оставалась какой-то суховато-официальной.

– Скоро взойдет луна, да?

Сказав «да», Генька с какой-то настойчивостью смотрел на Веру, словно ожидая, что она обязательно должна ответить «да» или хотя бы кивнуть головой.

Но Лагина не говорила «да» и не кивала. Поймет же Генька в конце концов, что такой казенный разговор ей не нравится, научится говорить иначе! Однако парень ничего не понимал.

Прощаясь, он строго произносил:

– Завтра я приду в восемь, да?

Смешная манера, но бог с ней.

Правда, в Вере все больше крепло убеждение, что это не та, не их весна, не тот ветерок веет на вишневой улице. Но ведь все могло еще измениться к лучшему.

И она, проверяя себя, не отказывалась от встреч.

И вот однажды вечером случилось необычное: парень разговорился – не удержать, со всеми подробностями стал рассказывать о своих татуировках! Вере снова вспомнился старик-паспортист.

Вспомнился, встал перед глазами, и она уже никак не могла отогнать это видение.

– Вот видишь, – говорил парень, – у меня тут на руке. Да? Якорь нарисован. Понятно? А под якорем этим самым имя одно. Ясно?..

Так и звучало весь вечер «понятно?» да «ясно!». Слушала девушка, а перед глазами паспортист и паспортист. Даже придя домой, Вера не могла успокоиться: не выходит старый «Толик» из головы – и все тут. И поняла тогда, что не сможет больше встречаться с Генькой… Вот после этого и разозлилась Аня Бубенко. Нежелание Веры видеться с лучшим другом мужа она расценила как личную обиду и, где только могла, старалась подколоть гордячку. Генька кичливо заявлял друзьям, будто он сам оставил «Верку», и Аня подхватила эту хвальбу, разнесла по всему общежитию. А позднее начала распускать сплетни об Андрее Сокольном.

Вера же искренне уважала Сокольного. Уважала как человека, старшего по возрасту, честного по отношению к товарищам, очень начитанного. С ним интересно было поговорить. Девушке не приходило в голову, что Андрей может серьезно заинтересоваться ею. Но вскоре она стала замечать, что Андрей чувствует себя в ее присутствии легче и проще, чем со многими другими. Они вместе обсуждали лекции по истории, литературе, языку, готовили материалы для курсовой стенгазеты, активно участвовали в комсомольских и профсоюзных собраниях. Случалось, иной раз поздно уходили из института, вместе шли к трамвайной остановке, а там Андрей прощался и пешком отправлялся домой. Жил он на частной квартире.

Только однажды, возвращаясь с занятий по топографии, Андрей дошел с девушками до общежития.

Ольгу Милевчик, которая была вместе с ними, позвали в комнату, – там ожидал ее земляк-лейтенант. Постепенно разошлись и другие девчата, и Вера неожиданно осталась наедине с Андреем.

– Кто же теперь меня проводит? – пошутил Сокольный.

– Побудьте немного у нас, – предложила Вера.

Они пошли по знакомой вишневой улице. И хоть кончалась уже весна, отцветали вишни, а Вере казалось, что такого чудесного весеннего вечера еще никогда не бывало.

V

Через год с лишним пришло время расставаться с институтом. В кабинете директора комиссия наркомпросвещения распределяла студентов на работу. Веру вызвали вместе с Андреем, так, как и просили они в своем заявлении.

Они стояли перед комиссией, слушали, что им предлагали, отвечали на вопросы, а Вера тем временем думала, что, наверное, и в загсе вот так же стоят люди и ожидают, пока им пожелают счастья.

После скромной студенческой свадьбы молодожены попали в Красное Озеро на работу в среднюю школу. Кончилась неповторимая студенческая жизнь. В разные стороны разъехались друзья, соседи по общежитию, по столу в аудитории. Началась суровая, неспокойная, но близкая душе учительская работа. В коридорах по-прежнему звенели звонки, вызывавшие теперь уже иные чувства: после звонка нужно идти в класс, но не как раньше, не с теми мыслями, которые иной раз в продолжение всего учебного часа не давали покоя, а являться последним, как еще недавно являлся в аудитории профессор… …Недели через две, придя из школы домой, Андрей увидел на столе повестку из военкомата. Это не удивило его: во время очередного призыва была дана отсрочка по здоровью, потом он учился, работал, снова учился. Теперь призывали многих, в том числе тех, кто раньше пользовался льготами или отсрочкой. На западе гремела война: лютый фашизм осуществлял свои сумасбродные замыслы. Шли в армию и люди, только что окончившие вузы, шли и сельские учителя, – шли, повинуясь своему священному воинскому долгу. И Андрей готовился к армейской службе, хотя и не очень надеялся на свое здоровье; улучшилось ли оно со времени первой комиссии?

Как будто да… Но твердой уверенности не было.

Повестки получили еще несколько учителей. Смотрел Андрей на свою повестку и думал: забракуют. От этой мысли становилось грустно, жгучая обида за свою неполноценность точила душу. А если примут? Жаль Веру, трудно ей будет одной. В такие минуты он незаметно посматривал на жену. В глубине Вериных глаз таились печаль, испуг. Все эти дни, пока повестка лежала на столе, Вера старалась не говорить о ней, ни разу не заплакала, не пожаловалась на свою судьбу.

Только собирая Андрея в военкомат, будто между прочим, с теплым сочувствием в голосе спросила:

– А как твоя нога, Андрей?

В голосе жены слышалось как будто только искреннее, дружеское сочувствие, а в ясных глазах ее Андрей прочитал глубокую, сердцем желанную надежду: хоть бы не разлучили нас так быстро, хоть бы на полгода отложить призыв.

Больно было Андрею разбивать робкую эту надежду, а пришлось честно сказать:

– Нога, Верочка, не болит. Я теперь, если сяду на велосипед, могу километров двадцать без передышки отмахать. Да, я совершенно здоров.

В военкомате Сокольного признали годным к строевой службе, однако определенно не сказали, когда направят в часть. То же объявили и другим учителям Красноозерской школы. Приехали они домой остриженными и, когда на следующий день появились в школе, некоторых из них трудно было отличить от учеников старших классов.

Вера долго не могла привыкнуть к стриженой голове Андрея: ей казалось, что это не его голова, а чья-то чужая, незнакомая. Сам он по привычке то и дело приглаживал рукой несуществующие волосы, будто они вот-вот должны рассыпаться, как прежде.

Однако и волосы начали отрастать, а в армию учителей все еще не брали. В первые дни после комиссии Сокольный каждый день ждал вызова, звонка по сельсоветскому телефону или какого-либо другого приказа из военкомата. А потом, чем дальше, тем больше начинал беспокоиться: в чем дело, почему не вызывают.

Каждый день он приходил в школу.

Его встречали радостно и в то же время удивленно – еще не взяли!

Остригли, а не призывают. Зачем же было стричь?

Сокольный позвонил в военкомат.

Оттуда, посмеиваясь, ответили, что напрасно красноозерские учителя «порют горячку», все в порядке, и скоро они будут отправлены в часть. Андрей не сказал об этом Вере, а сам тайком от нее начал собираться. Закруглялся с темами на уроках, подгонял, приводил в порядок домашние дела.

А Вера как будто не замечала ничего. С занятий приходила веселая, жизнерадостная. Кончалась осень. Дни стояли погожие, но по ночам было холодно, иногда брался морозец. Вера старательно готовилась к зиме, и в каждом жесте ее, в каждом поступке чувствовалось, что все это она делает для Андрея.

– Ты очень любишь яблоки, – говорила она. – Давай купим в колхозе пару ящиков хороших антоновок и поставим на зиму в погреб.

– Давай, – соглашался Андрей.

– И груш ящик?

– Давай и груш.

Вера не знала устали в своих заботах. Каждый день Андрей замечал что-нибудь новое в их квартире: то вдруг Вера неизвестно где и как достанет маленькую металлическую вешалку и просит прибить ее в облюбованном месте, то принесет новый письменный прибор, то в минуту покоя вышивает занавески… Но вот повестка пришла: такой же листик бумаги, как и предыдущий, только содержание в нем иное.

После обычных строчек, определявших обязательность и неотложность явки, крупными косыми буквами значилось: «Для срочной отправки в часть».

«Зачем это еще „срочной“? – подумала Вера, прочитав повестку. – Без этого слова и легче, и грамотнее». Листок затрепетал в ее руках, словно холодным ветром дунуло на него.

В тот же день получил повестку и заведующий учебной частью школы Игнат Прокофьевич. Остальные учителя ушли накануне. Завуч был старше Андрея и не думал, что придется ему служить в армии. И в его повестке тоже было написано – «для срочной».

Андрей узнал о ней раньше, чем о своей, потому что жена Игната, Евдокия Филипповна, подняла на школьном дворе такой вопль, что не только учителя, но и ученики высыпали из классов.

Дома на низенькой скамеечке возле глиняной плиты сидела Вера и, как опытная хозяйка, старалась делать две работал одновременно: готовить обед и проверять ученические тетради. Она встретила Андрея сдержанной, но теплой и искренней улыбкой.

– С почты нам ничего не было? – нерешительно спросил Андрей.

– Нет, ничего, – спокойно ответила Вера. – А что?

– Да так… – немного замялся Андрей. – Думал, может быть, письмо из дому.

Вера опустила голову и сделала вид, будто только сейчас заметила в тетради грубую ошибку.

– Ой, как плохо пишут дети! – воскликнула она.

Но Андрей думал о другом.

– Я вот что хотел сказать, – собравшись с духом, начал он. – Может, нам на всякий случай, понимаешь?.. На всякий случай собрать кое-что, чтобы потом не забыть…

– А что собирать?

– Ну, самое необходимое, что понадобится в дороге и на первое время в части. На всякий случай, конечно.

– Придет время, тогда и соберемся, – не поднимая головы, ответила Вера. Она боялась взглянуть на мужа, чувствуя, как неожиданно против воли на глаза наплывает туман.

После обеда Андрей, будто шутя, вытащил из кладовки чемодан. Это был тот самый дорожный чемодан, с которым еще недавно Андрей ехал сюда на работу. Даже ощущение от круглой отшлифованной ручки его еще сохранилось на ладони, даже багажные надписи не стерлись на стенках.

Он открыл чемодан и сразу снова закрыл.

– Что ты? – с грустной улыбкой спросила Вера.

Андрей удивленно взглянул на жену:

– Откуда мыло, зубная щетка? Уже все собрала?

– На всякий случай, – блеснув влажными глазами, сказала Вера.

Она тоже хотела, чтобы это прозвучало как шутка, как своеобразная игра слов, но вышло не так, как хотелось.

Представилось, что Андрей уже далеко-далеко и что осталась она здесь совсем одна… Андрей отнес чемодан обратно в кладовку, быстро вернулся, сел у стола рядом с Верой. Она не плакала, сидела тихая, задумчивая.

– Еще ведь нет повестки, – сказал он немного погодя.

Вера взяла со стола книжку, нерешительно повертела ее в руках и вдруг с волнением, с едва ли нужной поспешностью начала говорить. Было видно, что ей хочется сказать очень многое, излить всю свою нежность, всю любовь к близкому, дорогому человеку и хоть в этом найти какое-то успокоение для обоих.

– Я собрала твой чемодан давно, – говорила она. – Знала, что ты пойдешь в армию, и не просила, чтобы добивался отсрочки. Не просила и о том, хотя, может быть, нужно было попросить, чтобы ты рассказал на комиссии все о своем здоровье. Ведь неправда, будто ты можешь по двадцать километров ездить на велосипеде, неправда. Но я знала, что ты все равно пойдешь.

Весь этот месяц, а может, и больше, я в мыслях и снах расстаюсь с тобой, Андрей. Ты и сам, наверное, все дни думаешь об этом, только прячешься от меня.

Хочешь, чтобы мне было спокойней, чтобы я не плакала. А мне хотелось, чтобы спокойнее было тебе. Вот почему и про чемодан не сказала, старалась не говорить о призыве. Думала: хоть еще один денек наш… А теперь все, – Вера открыла книжку. – Видишь?

– Вижу, – Андрей взял повестку.

– Если бы ты, переступив порог, сразу увидел ее на столе, мы не смогли бы обедать. А мне хотелось еще разок побыть с тобой, как раньше… Последние часы дня прошли в сборах, в заботах о маленьком хозяйстве. О сне нечего было и думать: не смогли сомкнуть глаз в эту ночь ни Андрей, ни Вера. Когда все уже было готово к отъезду, Вера уговорила мужа пройтись, прогуляться. За работой, за хлопотами боль близкой разлуки немного отступала, а закончили сборы – и с новой силой нахлынула острая, тяжелая тоска.

Они вышли в колхозный сад. Большой и густой, он начинался от околицы, возле самой квартиры Сокольных, и уходил к реке, а там еще с полкилометра тянулся берегом.

Осень в этом году выдалась теплая, и хотя ноябрь стоял на дворе, на деревьях все еще было много листвы, грустно шелестевшей сейчас от ветра. На тропинках лежали листья – сухие, со сморщенными краями. Они тоже как-то тоскливо шелестели под ногами.

– Пиши мне часто, – тихо, шепотом попросила Вера. Ее слова почти сливались с шумом листвы. – Пиши обо всем, ничего не скрывай… Пиши, что будешь чувствовать, переживать.

– Хорошо, – пообещал Андрей. – И ты, смотри, ничего не утаивай от меня: трудности будут – вместе переживем, радости – вместе порадуемся. Пройдет год, отпрошусь на побывку, а там еще годик – и совсем домой.

– Пройдет год, – вздохнула Вера, – пройдет годик… Целый год, целый годик!.. А как я один день проживу без тебя?..

Начинало смеркаться. Трудно было понять, всюду так быстро темнеет или только тут, в саду. Вера шла медленно, крепко держась за руку Андрея. Она старалась нащупывать ногами тропинку, но больше доверялась мужу: все равно куда идти, все равно как, а только бы двигаться, только с ним быть.

Тепло от руки Андрея вызывало холодок в груди. Чем дальше, тем ощутимее становился этот холодок, Вера все крепче сжимала руку мужа.

Хотелось надолго запомнить все, что в эти минуты было рядом: и тепло руки Андрея, и его медленные, размеренные шага, и мутно-серые силуэты деревьев вокруг, листья на них. Вера долго смотрела на листья, но рассмотреть их как следует не могла: на нижних ветвях их поглотила осенняя тьма, а на верхних – небо.

– Евдокия и завтра будет плакать, – нарушил молчание Андрей.

Вера не ответила.

– …А я боюсь слез.

Подходили к реке. Сад здесь тянулся длинной неширокой полосой.

Между деревьями проглядывал горизонт, темно-синий, слегка подернутый туманом. Реки не видно было, однако по влажноватому запаху можно было судить, что она совсем близко. За рекой, на востоке, появилось довольно широкое светлое пятно. Так иной раз ночью светится далекое зарево.

– Луна всходит, – задумчиво сказал Андрей.

И в самом деле, очень быстро показался, будто выскочил из-под земли, огненный край луны. Не успела Вера рассмотреть его, как выросла половина диска, а потом и весь лунный шар засиял таинственным неземным светом, перебросив серебряный мостик через водную гладь реки.

Все вокруг сразу повеселело, стали видны даже листья на яблонях и на грушах, а неподалеку от речки ряды вишняка. Вишни стояли еще густолистые, будто для них и осень – не осень. И хотя не было на них ни цвета, ни завязи, все же вишневые деревья очень живо напомнили Вере одну недавнюю весну.

Прошла та весна, и уже никогда ее не воротишь, как не воротишь вчерашнего дня. Раньше она почему-то не вспоминалась, не вызывала таких острых ощущений, хоть и не раз Вера проходила через этот вишняк.

Где-то далеко за рекой, за дубравой, послышались то переливистые, то протяжные голоса гармони. Видно, какой-то влюбленный, возвращаясь с вечеринки, изливал на гармони всю душу и чувства свои. А может, и девушка шла с ним рядом, может быть, и она тихонько подпевала гармони, да только голос ее не долетал сюда. Та, что любит, не может петь громко. Ничего не говорят молодые люди друг другу, – все и без слов между ними понятно и ясно.

– Слышишь? – прижавшись к мужу, спросила Вера.

– Слышу, – ответил Андреи. – Вблизи, пожалуй, не так хорошо.

– А может, наоборот, еще лучше?

Иначе почему все хотят слушать музыку только вблизи?

– Потому что человеку хочется видеть то, что он слышит.

– У тебя тоже была когда-то скрипка? – немного помолчав, спросила Вера.

– Была, – тихо ответил Андрей и почему-то вздохнул. – Я подарил ее сыну моей бывшей хозяйки. Пускай учится играть…

– Я просто так спросила, – будто оправдываясь, сказала Вера. – Когда-то мне Аня писала о твоей хозяйке. Помню, я переживала все каникулы, а потом встретилась с тобой и забыла…

– Знаю, – Андрей ласково привлек жену к себе. – Аня не может иначе, она, конечно, хотела подколоть тебя. А ты не думай ничего плохого. Мать этого молодого музыканта, о котором я говорю, очень несчастная женщина. На руках у нее было четверо детей, все домашнее хозяйство и горький пропойца-муж. Я жалел эту женщину и, чем мог, помогал ей: занимался с ее детьми, случалось, уговаривал мужа не быть таким бессердечным к семье.

– Я так и думала, – сказала Вера, – ты не беспокойся.

Андрей замолчал, шагал по листьям, как и раньше, не спеша, однако Вера чувствовала, что его что-то взволновало, заставило глубоко задуматься.

Молчал он несколько минут, а потом, будто пробуя вслух высказать свои нелегкие мысли, приглушенно заговорил:

– Мальчик тот в самом деле способный, сообразительный… Пускай играет. Из меня музыкант не вышел… Из меня ничего пока еще не вышло… Вера насторожилась, но не перебивала.

– Был маленький, дома говорили:

неизвестно, в кого пошел, умнее дяди будет. А дядя мой, по матери, служил когда-то писарем в волости.

До двенадцати лет я не ходил в школу, болезненным был. А потому сразу в третий класс поступил, в ту же зиму четвертый окончил. В эти годы и позже писал стихи, рисовал, делал скрипки, играл.

Учился потом, – хотел стать бондарем… Но не вышел из меня ни поэт, ни художник, ни музыкант, ни бондарь… Вот, чувствую, что и учитель из меня никудышный. И думаю, что никогда не стану.

– Почему? Что ты говоришь!

– Да так… Туго идет у меня учительская работа. Может, это и к лучшему, что в армию забирают.

Только тебя жалко. Дня три назад был у меня случай, который и теперь камнем на душе лежит. Писал я на доске пример, а один ученик к моему слову приложил такое словцо, что… В классе поднялся смех, я оглянулся. Все замолчали, а виновник еще не успел согнать с лица торжествующе-ехидной улыбки.

«Встань!» – сказал я ему. Встал.

«Выйди из класса!» – «Это не я». – «Выйди!» – «Это не я, это вон оттуда, с последней парты».

Тогда я взял парнишку за шиворот и выставил за дверь. После этого тихо стало в классе, но тишина эта, чувствую, не из уважения ко мне, а от страха учеников перед новым учителем. Хорошо ли так?

– Я думаю, это с каждым может случиться, – спокойно заметила Вера, – особенно в первые годы работы.

– Кто его знает, – пожал Андрей плечами, – а мне кажется, что только со мной. Может и худшее произойти. Настоящий учитель, Вера, человек особенный. Он не старается слишком, не втискивает себя в определенные педагогические рамки, а все как-то само собой у него выходит. Возьми Анну Степановну. Я по раз разговаривал с ней, присматривался к ее методам. За тридцать лет работы в школе вряд ли выгнала она хоть одного ученика из класса, да еще таким манером, как я.

– Успокойся, Андрюша, – тихо сказала Вера. – У тебя просто испортилось настроение, и в этом виновата я. Пойдем лучше домой.

VI

Утро наступило холодное, с легким морозцем. Перед рассветом, видно, кок следует прихватило – даже листья как-то сразу сдунуло с деревьев. Все вокруг было устлано ими – и улица, и дворы, и даже на реке плавали они, тихо колыхаясь.

Возле школы стояла подвода.

Школьная лошадь, падкая на еду, время от времени нагибала голову, стараясь щипнуть жухлую травку у плетня, но дядька Ничипор, школьный сторож, одергивал ее, потому что хомут начинал сползать лошади на уши. Давно уже «воевали»

они вот так, а призывники все не показывались… Первыми вышли к подводе Сокольные.

Ничипору, как всегда, хотелось их встретить очередной шуткой, но сегодня, не решился: не на ярмарку люди собрались. Андрей положил на подводу чемодан, взял из Вериных рук узелок и тоже пристроил рядом.

– Еще никто не приходил? – спросил он Ничипора, чтобы только не молчать.

– А кому еще? – мягко отозвался сторож. – Вы да Игнат Прокофьевич остались.

К подводе тем временем подходили учителя, кое-кто из колхозников, старшеклассники. Пока явился Игнат Прокофьевич, собралось немало народу.

Евдокия пришла чуть погодя, принесла какой-то маленький ящичек, перевязанный накрест тонкой тесемкой. Игнат Прокофьевич не хотел его брать, но жена так обиженно наклонила голову, что он замахал руками и положил ящичек на подводу. Глаза Евдокии были красными, плотно сжатые губы время от времени вздрагивали. Казалось, она боится слово вымолвить, чтобы не расплакаться, а то и не заголосить от горя. Увидев Веру, Евдокия не выдержала, подбежала к ней, уткнулась лицом в плечо и стала тихо, обессиленно всхлипывать.

– Хватит вам! – нетерпеливо сказал дядька Ничипор, трогая лошадь. – Я помаленьку поеду, – добавил он, глянув сначала на Андрея, потом на завуча, – а вы догоняйте. Возле леса подожду.

Призывники распрощались с односельчанами, со своими учениками и пошли следом за подводой. Евдокия вцепилась в рукав мужа и плелась, как больная, едва переставляя ноги. Вера шла рядом с Андреем и все время что-то говорила, говорила… Так прошли через всю деревню. Под ногами шелестели желтые листья… Все произошло так быстро, будто за одну короткую минуту. В квартире после проводов – тишина, пусто.

Ящик с яблоками стоит в углу: вот и подготовились к зиме… Новая вешалка осиротела на стене: здесь висело его пальто… За окном мелькнула чья-то тень: не он ли вернулся?! Задрожало, затрепетало сердце: нет, и не он это, и вешалке долго пустовать на стене, и яблок некому теперь есть… На ночь Вера перешла к Евдокии, а потом и вовсе осталась у нее.

Перемена эта немного приглушала остроту тоски. В новой квартире не было уголков, которые постоянно будят воспоминания, не было окна, в котором, бывало, каждую минуту мог показаться Андрей. Под окном новой квартиры стояла маленькая, на двоих, низенькая скамеечка.

Здесь теперь часто сидела Вера…

VII

Вот и сегодня, как полтора года назад, она сидит на скамейке и думает: надо ли будет рассказывать Андрею, когда он приедет, обо всем, что пережила она без него?

Может, лучше не знать ему ни о чем: стоит ли нагонять грусть, омрачать долгожданную радость встречи?..

Зашумела за рекой березовая роща, зашелестели листвой тополя.

Поваленное ветром дерево тоже хотело присоединить к их предрассветной перекличке свой голос, – затрепетало верхними, еще живыми ветвями, кивнуло тонкими побегами, но откликнуться не было сил… Вскоре из-за реки выглянул первый луч солнца и, заблестев на росе, окунулся в реку. Что-то очень далекое, но дорогое сердцу опять вспомнилось Вере… По улице, как назло, никто не проходил, не ехал. Услышь она чьи-нибудь шаги, ожила б надежда, веселее было бы ждать. Но вот и утро настало, а мечты так и остались мечтами. И вчера весь день прождала, и сегодня… Проснулась Евдокия. Сперва из раскрытого окна донеслись на школьный двор ее по-мужски громкие протяжные зевки, потом и сама вышла на крыльцо. Лицо заспанное, с морщинистыми мешочками под глазами: наверное, хотелось еще часика два понежиться в просторной двухспальной кровати, да неудобно.

Увидев поверженный тополь, Евдокия удивленно ойкнула, развела руками.

В ту же минуту она подбежала к нему, ощупала ствол, осмотрела ветви. И только возвращаясь назад, заметила на скамейке Веру.

– Вы уже не спите?

– Давно… Тополь разбудил.

– Ага, тополь? Это ж подумать! А я и не слышала. Там столько сухих сучьев. Видели? Полвоза дров!

Схватив топор, она побежала к дереву, но успела бросить Вере:

– Все ждете? Меньше б ждали, было б лучше! Не приехал, так и не приедет: служба – не дружба.

С жадной поспешностью начала она отсекать сухие сучья, а сама в это время думала: «Приедет все-таки, зря я говорю… Вот счастье человеку! Однако ж, калека, наверное: из больницы… Уж лучше пусть мой и не едет, только бы не калека…»

Вера ничего не ответила на не совсем доброжелательное замечание Евдокии. Вдруг вспомнила, что последние две ночи спала очень мало, даже похудела за это время.

И только так подумала, как вдруг страшно захотелось спать, вздремнуть хоть минутку. А тут еще солнце задержало свой ласковый луч на стене домика, – прямо глаза слипаются… Вера ушла в квартиру и, не раздеваясь, прилегла на кровать.

Казалось, только-только сомкнула веки, а Евдокия уже успела обрубить все сухие сучья на тополе, перенесла их в сарай и прибежала с радостной вестью:

– Вставайте, Вера Устиновна!

Машина остановилась возле МТС, из кузова какой-то военный вылезает!

У Веры гулко забилось сердце.

Вскочила, выбежала в сени: дверь на крыльцо открыта. Глянула на школьный двор, в сторону улицы, сделала шаг на крыльцо, и вдруг какая-то непонятная сила оттолкнула ее назад, в сени: с улицы во двор, прихрамывая и опираясь на палку, входил Андрей.

Выглянула Евдокия, бросила взгляд на Веру и тотчас спряталась в кладовку. А Вера не знала, что с собой делать: надо встречать мужа, а нет сил переступить порог.

«Он же не найдет меня в новой квартире!» – мелькнула испуганная мысль.

Но Андрей заметил, как жена ступила на крыльцо, и, словно разгадав ее душевное состояние, направился прямо в сени. Вера прильнула к нему, уткнулась лицом в гимнастерку и заплакала.

Сокольный был в свежей, хорошо подогнанной кавалерийской форме:

добротная гимнастерка с синими петлицами, новые диагоналевые галифе, юфтевые сапоги, начищенные так, что блестели не хуже хромовых. Главное, все по росту, будто по мерке шито. Вера заметила это, вспомнила, как муж писал: «На складе мне все легко подобрать, – что ни комплект, то по моему росту. Добрая половина сапог на мою ногу».

Они вошли в квартиру. Андрей присел, необычно отставив правую ногу, и со счастливой улыбкой начал осматривать новое Верино пристанище. Тихо и неожиданно, будто вынырнув из-под земли, появилась Евдокия. Еще у порога она горестно всплеснула руками, подбежала к Андрею, обняла его.

Андрей не успел даже встать.

– Мои вы родимые, мои дорогие, – запричитала Евдокия, – как вы хоть живете там, как мой Игнатушка?..

Андрей встал, ласково взял ее за руки.

– Все у нас хорошо, – тепло сказал он, – не волнуйтесь, Евдокия Филипповна. Вы же знаете, что с первого дня службы мы с Игнатом Прокофьевичем вместе, в одной части. Виделись почти каждый день, не считая моей болезни. Он и в госпиталь ко мне раза два заходил.

Привез вам от него письмо и маленькую посылочку.

– Ой, спасибо, – обрадовалась Евдокия и поспешно вытерла слезы, которых, как заметила Вера, было не так уж много. Еще мгновение, и от слез ее не осталось и следа.

Кто знал эту женщину ближе, тот замечал, что настроение ее никогда не отличалось особой устойчивостью: в одну и ту же минуту она могла и поплакать и посмеяться. Случится что-нибудь радостное – сперва поплачет, потом порадуется. Случись беда – снова слезы, а через минуту утешится.

Схватив письмо и пакет с каким-то солдатским подарком, Евдокия и теперь закружилась по комнате, поцеловала конвертик, потом осторожненько вскрыла его. Прочла несколько строк и опять заплакала, хотя в письме ничего печального, наверное, не было. Так и читала до конца: то посмеется, то поплачет.

Связный разговор начался только после того как миновали все волнения. Вере самой хотелось поговорить с мужем, но разве поговоришь, если соседка, не умолкая, сыплет и сыплет вопросами о своем Игнате. Пришлось подождать: пусть успокоится.

А Филипповна все не унималась:

– Как его здоровье? – она глянула на вытянутую ногу Андрея. – Может, и с ним что-нибудь такое?..

Молчит, не пишет, а ведь на лошадях на этих… Где вы там питаетесь? В столовой? Сами себе носите, или, может, молодухи какие подают? Пускают из казармы куда-нибудь погулять или нет?

Верно, в кино каждый день ходите?..

Посмотрела на петлицы Андрея, и – снова посыпались вопросы.

– Что, может, и у моего уже такие угольники на воротнике? А что они обозначают? Командир или все еще курсант? Он ведь писал, будто учился там где-то… Андрей посчитал не лишним здесь немного и переборщить:

– У Игната Прокофьевича, – сказал он, – четыре таких угольника. Он лошадей уже давно не чистит.

– А разве чистил? – охнула Евдокия. – И вы чистили?

– Чистил. И он, и я, – ответил Андрей. – Больше года чистили. И не по одной лошади, а по три, по четыре. Бывало, так зачистишься, что пар идет от гимнастерки. На дворе мороз градусов двадцать, а мы все мокрые. Иной раз подойдет командир отделения, юнец зеленый из очередного призыва. Надует губы:

«А ну, стать смирно! Почему хвост у лошади не вычищен? Эх вы!

Ученый, а хвост у лошади вычистить не умеете!..»

Евдокия хотела бы рассмеяться, но сообразила, что не очень-то смешно, когда ее тридцатидвухлетнему Игнату, учителю со стажем, приходится выслушивать не совсем тактичные замечания юнца – командира отделения.

– И чистили? – снова горестно вздохнула она.

– Что?

– Ну, хвост этот… Наново перечищали?

– Не только перечищали, но и мыли чуть ли не каждый день. С мылом!

Вот если бы в наших колхозах так смотрели за лошадьми, – ого! Вы не представляете, что там у нас за лошади. У меня был Вихорчик. Весь серый, в яблоках, ноги точеные, шея крутая, высокая. На манеже все понимал с полуслова. Разве можно не полюбить такого? Я и теперь ради него часто хожу на конюшню.

– А я думала, – рассмеялась Евдокия, – что только мы, дурные бабы, к коровам привыкаем. А что, у моего тоже какой-нибудь рысак есть?

– У него – Ворон. Высокий, поджарый скакун, рукой до гривы не достанешь.

– И что же, Игнат ездит на нем?

– А как же! Не только ездит, но и препятствия преодолевает: барьеры, канавы… Женщина сочувственно, но, пожалуй, не совсем искренне вздохнула:

– Пускай бы лучше в штаб или на склад какой просился. Не очень-то нужно ему это командирство.

VIII

В тот день так и не пришлось Вере наговориться с мужем. Не успела высыпать все свои вопросы Евдокия, как в квартиру вошел директор школы Юрий Павлович Жарский.

Евдокия посмотрела на него подозрительно, но, поняв, что он пришел не к ней, пересела поближе к кровати и принялась перечитывать мужнино письмо.

Жарский на миг остановился у порога, широко улыбнулся и размашисто, насколько позволяли его короткие, не очень ровные ноги, шагнул к Андрею. Сокольный встал.

Перед отходом Андрея в армию директор тоже ожидал повестки.

Прождал с месяц, а потом перестал и надеяться. Уже на службе Сокольный узнал, что Жарский все же был призван. О дальнейшей его судьбе Андрею не писали. Вот почему, увидев директора в гражданской одежде, Андрей удивился, хотя и не подал виду.

Как неизбежного, стал ожидать вопросов о себе.

Юрий Павлович, однако, совсем не докучал вопросами. Узнав, как здоровье, и мимоходом, из вежливости, бросив еще несколько вопросительных фраз, он принялся рассказывать о себе. Говорил с воодушевлением, быстро и так образно, с таким множеством интересных и острых эпизодов из своей военной службы, что его рассказом заслушались и Евдокия, и Вера. Далекие, чуть ли не героические походы чередовались в его рассказе с необычными скачками на лошадях, с описаниями оружия, какого и свет не видывал, с воспоминаниями о разных военных, рядовых и командирах, одинаково близких ему и совершенно необыкновенных.

Слушая директора, Андрей мысленно переносился в свое подразделение и чувствовал, что его служба не так уж богата подобными приключениями.

А может быть, сам он не обращал внимания на такое?

Тем не менее Жарский представал перед ним как человек широких возможностей, способный везде проявить себя, везде найти соответствующее своему характеру место. И как-то сам собой всплыл в памяти рассказ о том, как один солдат царской армии двенадцать лет прослужил в Петербурге, а Петербурга не видал.

Мелькнула мысль об обидной, хотя и довольно далекой аналогии… В самом деле, срок приближался к концу, а пришлось бы ему вот так, как сегодня Жарскому, вспомнить весь свой воинский путь, и, пожалуй, не нашел бы и пятой доли того, о чем рассказывает директор. Его, Андрея, служба, как и вся жизнь, проходила в каждодневном напряженном труде. Она требовала затраты большой энергии, силы, часто сопрягалась с немалыми трудностями. Преодоление этих трудностей приносило удовлетворение, сохранялось в памяти, однако казалось, что другим не очень-то интересно слушать обо всем этом… Сокольный и прежде не раз ловил себя на мысли, что у других всегда получается лучше, чем у него. Он словно бы идет по краю жизни, а не самой серединой ее. Военная служба сначала импонировала его натуре, вызывала стремление стать сильным, волевым человеком. Но потом заболела нога, и все пошло прахом… Сейчас он остро чувствовал, что, видно, не быть уже ему в строю, не быть в армии таким, как все, и это болью отзывалось в сердце. Даже неловко стало ощущать на себе красивую военную форму, смотреть на блестящую планшетку. Казалось, будто все это на время лишь одолжил у кого-то, чтобы вот так, в военных атрибутах, показаться дома.

А у Жарского все по-иному.

Вот он сейчас в обычном гражданском костюме, кажется, в том же самом, какой носил до армейской службы:

темно-серый, уже не новый пиджак, синие брюки-клеш. И все же выглядит настоящим военным, не хуже любого кадрового! Почему?

Возможно, окончил военное училище и пришел на побывку, а может, по какой-нибудь другой причине отпустили, – ну, например, как отличника боевой и политической подготовки. Из рассказа Жарского этого не узнать. Андрею хотелось спросить, почему человек дома, но стоило заикнуться, как Жарский сразу поднимал обе руки, повышал голос и принимал такой вид, будто его собирались обидеть. «Раз человек хочет, чтобы его не перебивали, – подумал Андрей, – пускай говорит». Мало ли на свете людей, которые не любят слушать других, а сами готовы рассказывать хоть двое суток подряд. Над такими людьми часто посмеиваются, однако их не презирают. Возможно, Жарский не такой, – Андрей мало знал его.

Рассказ директора затянулся до того, что Евдокия, прикрывая рот платком, начала позевывать. У Веры тоже притупилось внимание, она все чаще и чаще выражала свое нетерпение. Андрей слушал хотя и внимательно, но было видно, что он устал, и эта усталость отражалась в его глазах, ощущалась в односложных фразах, которые иногда удавалось ему вставлять в почти бесконечный словесный поток Жарского.

Наконец директор привстал, будто собираясь уходить, и Евдокия сразу подхватилась, чтобы проводить его.

Однако вместо этого он придвинул свой стул поближе к Андрею и вспомнил новый эпизод. Евдокия не выдержала и вышла в сени. Там лежало несколько охапок мелко порубленных сучьев тополя. Тихо и быстро стала она складывать их в темный угол и прикрывать разным домашним хламом.

Жарский в конце концов заметил, что стал уже надоедать своими рассказами, и вскоре попрощался, пригласив Андрея на школьный выпускной вечер. Едва он стукнул дверной щеколдой, как Евдокия выпрямилась над кучей сучьев, растерянно опустив руки. Директор посмотрел на нее, наклонил голову, прощаясь, и только теперь заметил дрова.

– Почему же вы не посидели? – опередила женщина его вопрос. – У нас сегодня такая радость…

– Насиделся уже, надурил людям голову.

– Ой, что вы! Я так все слушала…

– Скажите, Евдокия Филипповна… Знаете…

– Что?

– Нехорошо, что вы все эти сухие сучья к себе перетаскали. Учителя жалуются! – в голосе директора слышался упрек.

– Жалуются?

– Ну конечно.

– А мне только и беды, что они жалуются!

– Все же нужно было поделиться, раз так вышло…

– А с кем мне делиться? – сразу переменив тон, набросилась Евдокия. – Может, с вашей женой? И не подумаю! Ее муж прослужил три дня – и дома, а мой!..

Жарский махнул рукой и поспешил выйти из сеней.

Андрей удивленно посмотрел на Веру.

– Лучше ее не трогать, – тихо сказала та, – никому не уступит.

– Нет, но ты слышала? Неужели правда то, что она сказала?

– Про Жарского? О его службе?

– Да.

– Правда. Он только месяц прослужил в армии и вернулся домой по состоянию здоровья. Еще и директора нового не успели подобрать. Разве я тебе не писала об этом?

– Нет, не писала. – Андрей задумался. – Смотри ты, как выходит. А я было… Вот так говорун!

– Говорить он умеет, – улыбнулась Вера, – особенно перед новыми слушателями.

Резко открыв дверь, вошла Евдокия.

– Делиться с ними! – все еще бушевала она. – Сухой сучок принесла со двора, и тем делись. А со мною они делятся? Лучшие огороды позахватывали, школу хлевами, как те ласточки гнездами, облепили. И везде заводилой Жарский со своей кралей!

Андрей, прихрамывая, прошелся по комнате, сделал медленный, но все же, как заметила Вера, правильный военный поворот и остановился у окна. Вокруг школы на самом деле выросли за это время хлевушки.

Были они разных размеров, разной формы, беспорядочно разместились тут и там и этим очень портили как внешний вид школы, так и окрестный пейзаж, когда-то пышный, молодой и веселый.

Навещали Андрея и многие другие люди. Стоило ему показаться на школьном дворе, как и там здоровались, расспрашивали о службе, о здоровье, приглашали в гости. Так прошла большая часть дня, а потом они с Верой и Евдокией отправились на школьный выпускной вечер.

В тот год школа впервые выпускала десятиклассников. Выпускников было немного: семеро девушек и восемь парней. Не мудрено, что это были теперь самые уважаемые люди как в школе, так и во всем Красном Озере. Учителя смотрели на них, как на свое счастье, – на первый, такой наглядный результат собственной работы. А колхозникам было приятно, что школа помогает вывести в люди их детей. Приезжает из города студент – ему уважение, но все же не такое: многие в городе учатся. А идет по улице свой десятиклассник – и женщины проводят его теплым материнским взглядом, мужчины здороваются за руку, как с равным, подростки стараются уступить дорогу.

Где-нибудь в тенечке, во время перерыва на полевых работах, начнется разговор, и сразу все чуть ли не в спор: куда кому из выпускников идти учиться дальше, где работать, как жить. И чего только не наговорят женщины! Им легче судить, они знают все черточки не только учеников, но и родителей их, и родичей. Ничего не утаить от людского ока в деревне.

Если, к примеру, Ваня Трутиков, сын председателя колхоза, часто забегает в МТС посмотреть интересную машину, а потом часами рассказывает о ней, его и метят в механики, в инженеры.

Если Маханьков-старший и Глинский-младший не могут дойти до школы, чтобы не остановиться на колхозной пасеке, а дела колхозного садовода интересуют их больше, чем членов правления, значит, про них и говорят:

«Агрономы!»

Девушкам пророчат разное: кому – медицину, кому – педагогику, кому – бухгалтерство в колхозе. А о Варе Ладутьке, дочери председателя сельсовета, у всех одно мнение: эта скоро замуж выскочит, еще в девятом классе засматривалась на парней.

Десятиклассники знают, что о них только теперь и разговору, что следит за ними много доброжелательных глаз, и стараются быть уважительными к людям, скромными, держатся группками, поближе к учителям. Близкое расставание со школой, со своими воспитателями и беспокоит их, и радует. Хорошо, конечно, что школу окончили, но жаль все же покидать тех, с кем вместе прожиты многие годы, с кем делились лучшими мыслями и светлыми мечтами.

Когда выпускники вошли в самый большой класс, используемый для собраний и вечеров, все, кто уже сидел за партами, повернулись к ним. Несколько младших школьников встали, стуча крышками парт, но смутились и снова сели, растерянно глядя на старших товарищей и родителей. Директор школы озабоченно посмотрел на столики, составленные в длинный ряд для президиума: скоро ли там все закончат? Анна Степановна, заменявшая заведующего учебной частью, и с нею еще две школьницы торопливо накрывали эти столики отрезами зеленого сукна, расставляли на них букеты свежих цветов.

Выпускники тихонько разместились поодаль от президиума. Ваня Трутиков, круглолицый, белоголовый, исподлобья посматривал на всех так, будто чувствовал за собой какую-то вину.

Миша Глинский с подчеркнутой внимательностью начал перелистывать недавно купленную книжку. Варя Ладутька то и дело окидывала зал блестящими глазами и, казалось, искала лишь повода, чтобы рассмеяться. Остальные десятиклассники с уважением следили за тем, что происходит в президиуме, и с любопытством наблюдали за беготней озабоченных членов комиссии, готовивших неофициальную и для многих, конечно, самую интересную часть вечера.

Когда стол президиума был наконец подготовлен, к нему подошла дежурная, тетя Фрося, и поставила сначала большой графин с водой, а потом школьный звонок. Ставя звонок, тетя Фрося громко дзинькнула им, наверное, нарочно, однако тотчас же приняла суровый вид.

– Теперь уже все готово, – шепнула Варя Ладутька своей соседке, – можно начинать.

– Какой большой графин! – удивилась подружка. – Ведро целое!

– Выпьют, – рассмеялась Варя.

В класс входили новые и новые люди: старшеклассники, свои учителя и из окрестных начальных школ. Две молоденькие девушки, как видно, тоже учительницы, долго стояли возле двери, высматривая, где бы удобней устроиться. Глаза их как будто и безразлично блуждали по лицам людей, однако не трудно было догадаться, что обе кого-то искали. Девушки были в ярких цветастых платьях, с пышными прическами. На руке у одной – маленькие, с пуговицу, часики. Они у девушки, наверное, совсем недавно: очень уж часто она посматривала на циферблат.

В дверях показались Вера и Андрей.

Девушки смерили их испытующими взглядами и пошли между партами к середине класса. Вера сделала за ними несколько шагов, потом свернула в проход между рядами парт и заняла два первых свободных места. Осторожно, стараясь не хромать, к жене подошел Андрей.

В классе было шумно, как перед началом урока. Больше всех шумели, конечно, школьники, но изредка переговаривались и взрослые. К столу важно подошел Жарский. Вид у него был официальный, торжественно-суровый, точно сам он придавал невероятно большое значение своему появлению. Но шум продолжался. Директор взял звонок, и постепенно установилась тишина.

Жарский задумчиво потер рукою лоб и начал вступительное слово. Едва он заговорил, как в классе опять возник легкий шумок. Юрий Павлович позвонил еще и еще раз потер лоб.

Шумок утих, – кто с интересом, а кто просто сочувствуя смотрели в лицо директору. Две молодые учительницы, сидевшие неподалеку от выпускников, тоже с минуту не отрывали глаз от гладкого, слегка красноватого лба директора, а потом наклонили друг к дружке головы с пышными прическами и зашептались.

Андрей старался внимательно слушать Жарского, мысленно прощая ему некоторую шероховатость речи, только это частое потирание лба вызывало ненужное сочувствие.

Удивляла та странная перемена, которая произошла теперь с директором. Несколько часов назад, при их первой встрече, Жарский говорил естественным, своим голосом, со своими жестами и широкой улыбкой. А сейчас и голос у него стал другим, напыщенным, и жесты совсем иными, и на лице окаменело-официальное выражение.

Все это казалось очень несвойственным веселому, немного суетливому Юрию Павловичу, а потому и смотреть на него, и слушать его было не совсем приятно.

Андрей отвел взгляд, стал медленно осматривать класс. На стенах – лозунги, в углу – школьный флаг.

Щедро уставлен цветами стол президиума. Все как нужно, и все же бросается в глаза одна маленькая примечательная деталь, от которой школа сразу предстает в ином свете: на столе президиума в разной посуде много свежих букетов, а на крайнем от левого угла окне ютится небольшой вазон с молоденькой пальмочкой. Очень выносливое это растение, много всяких невзгод может перенести, но, наверное, те испытания, которые выпали на его долю в классе, оказались не под силу.

Пальмочка не росла, а хирела, против свежих цветов на столе президиума выглядела такой осиротелой, что на нее больно было смотреть. Хотелось встать и, нарушая торжественность, взять со стола большой графин с водой и полить полуувядший цветок.

Директор закончил вступительную речь и пригласил членов президиума занять свои места.

Стало веселее:

именно теперь начнется то, ради чего все собрались. Выпускники, чувствуя, что вот-вот наступит самый волнующий для них момент, заметно притихли. Даже Варя Ладутька перестала шептаться с подружками.

Первыми сели за стол президиума инспектор районо, молодой остроносый человек в зеленом пиджаке нараспашку, и представитель показательной школы в районном центре Илья Ильич Переход. За ними пошли председатель Красноозерского сельсовета Кондрат Ладутька, учителя, представители от родительского комитета и от выпускников. Самым последним направился к столу президиума председатель колхоза Никита Минович Трутиков. Он шел медленно, слегка помахивая чуть отставленной в сторону левой рукой. В этот торжественный день он был одет в новый темно-синий костюм, свежевыглаженную белую рубашку, воротник которой почти целиком закрывала широкая черная борода.

Вместе с Никитой Миновичем в президиум были приглашены его жена, завуч Анна Степановна, и двое их сыновей: старший Николай, летчик (он гостил в это время дома), и один из младших, Ваня, сегодняшний именинник. У Трутиковых много сыновей: один учился еще в девятом классе, двое в техникумах. Если бы всех избрали в президиум, они бы заняли половину мест. Но и так было приятно, что большая часть семьи приглашена, и притом с полным правом, по выбору присутствующих.

Поэтому и аплодировали Трутиковым дольше, чем другим.

Как только Анна Степановна подошла к столу, директор предоставил ей слово для зачтения приказа о выпуске десятиклассников. Бережно держа в руках гладкий лист бумаги, завуч подошла к самому краю стола и начала читать. Голос у нее был ровный, слегка торжественный, как на уроке ботаники, когда она рассказывала о чем-то новом и очень важном в природе и когда тема урока захватывала и волновала ее самую. Высокая, белолицая, с седыми прядями волос, она казалась одной из тех учительниц, которой больше, чем кому бы то ни было, обязаны и сегодняшние выпускники, и участники вечера.

Директор тоже подошел к краю стола, в руках он держал папку с разложенными в определенном порядке аттестатами зрелости. По всем правилам первым нужно было назвать Анне Степановне своего сына: у него и оценки лучшие, и первым он шел по приказу. Но неудобно начинать со своей фамилии, – все равно, как с самой себя. И Анна Степановна начала с Миши Глинского. Миша тоже был отличником (сейчас он сидел в президиуме). Услышав свою фамилию, Миша нерешительно встал, подошел к директору и густо-густо покраснел.

Директор протянул было ему первый, лежавший сверху, аттестат, но тут же, опомнившись, сунул обратно в папку и начал поспешно перебирать другие, отыскивая нужные. Миша увидел это и покраснел еще больше.

Анна Степановна терпеливо наблюдала за этой заминкой, потом не выдержала, наклонилась к директору и глазами указала нужный аттестат. Жарский неловко, чуть ли не двумя руками протянул его Мише Глинскому. Раздались аплодисменты.

Выпускник взял аттестат, смущенно и растерянно посмотрел на него, опустил вниз сначала в правой руке, потом перехватил в левую, помахал упругим листом, словно высушивая на нем чернила, и дальше уже не знал, что делать с только что полученной драгоценностью, куда ее девать. Целый день он готовил выступление в ответ на вручение аттестата зрелости. С утра написал прямо-таки целый доклад, долго зубрил его, выучил почти наизусть. Думалось – выступление всем понравится, некоторых даже удивит своей искренностью. А пришло время выступить – все мысли вдруг улетучились и слова показались совсем неинтересными: наверное, уже раньше его кто-то сказал обо всем этом, и тот первый был, конечно, умнее и сказал лучше, обстоятельнее. В памяти промелькнула подготовленная речь, но почему-то язык не поворачивался произнести ее. Не вызывали сомнения только самые последние слова, в которых высказывалась благодарность учителям и всему коллективу школы. Об этом Миша и сказал, а усевшись на место в президиуме, старался вспомнить – и не смог: все ли он сказал так, как нужно?

Анна Степановна назвала фамилию своего сына и на мгновение почувствовала себя неловко, подумала, что лучше было вызвать и на этот раз кого-нибудь другого.

Обвела глазами класс, – все внимательно слушают, ни у кого на лице нет ни тени удивления или осуждения. Посмотрела на директора – тот уже нашел в папке нужный аттестат и держал его в левой руке. И только после этого Анна Степановна перевела взгляд на сына. Он поднялся из-за стола и, казалось, слишком смело и независимо подходил к директору.

«Что значит – мать рядом», – подумала Анна Степановна. Однако, когда Ваня подошел ближе, она заметила, что сын волнуется не меньше Миши Глинского: вон как заметно дрожит аттестат в его руках. Анна Степановна знала, что и Ваня готовил выступление, но теперь подумала – лучше бы он не говорил. Начнет, а потом собьется, стушуется, – стыда не оберешься.

Ваня будто понял желание матери, в нерешительности постоял полминуты, поклонился директору, всем присутствующим и вернулся на место. Сел за стол, положил перед собой аттестат и только хотел хорошенько рассмотреть его, как вдруг заветный документ потянул к себе Николай. Ваня улыбнулся, опустил розовый подбородок на локоть брата.

Прищурив глаза, наклонился к сыновьям и Никита Минович. Трое мужчин из одной семьи долго рассматривали аттестат: Ваня – с веселым любопытством и радостью, Николай – с гордостью за младшего брата, отец – со сдержанной торжественностью.

Тем временем Анна Степановна назвала фамилию следующего выпускника и, пока тот вылезал из-за парты и подходил к столу, тоже смотрела на своих, пытаясь угадать, что думает в эту минуту Никита Минович, как он оценивает успехи сына. Будь сейчас возможность, и сама она подошла бы к этим своим мужчинам, так же, как они, склонилась над аттестатом, разделила бы с ними тихую семейную радость.

Выпускники один за другим получали долгожданные документы. Кто произносил речи, а кто, по примеру первых, молчал. И не в одной только семье Трутиковых был сегодня большой праздник. Каждого выпускника, возвращавшегося с аттестатом, встречали родные счастливые глаза: или отец с матерью сидели тут же, готовые подняться навстречу взволнованному, на редкость возбужденному сыну, дочери, или сестра ждала брата, или брат сестру.

Но были, нечего греха таить, и другие глаза, с другим блеском, с молодыми огоньками. Счастливые эти выпускники! Ведь получение аттестатов узаконивало их настоящую зрелость. Если раньше интимные отношения прикрывались весенним туманчиком, если, стоя у классной доски или географической карты, неудобно было повести взглядом в ту сторону, где сидел или сидела тот или та, – теперь все изменилось. Варя Ладутька с минуты на минуту ожидала вызова, а сама то и дело многозначительно поглядывала на Мишу Глинского.

Правда, говорили, что она и раньше не очень робко посматривала на парней, но сегодня Варя смотрела по-особенному, будто нарочно показывала, что имеет на это право.

Анна Степановна прочла фамилию девушки, и та вскочила, откинула назад светло-русые пушистые косы, еще раз своенравно взглянула на Мишу, потом перевела взгляд на отца. Председатель сельсовета в этот момент не смотрел на дочь, – следил за руками директора, достававшего из папки аттестат.

Ладутька видел, как долго директор искал в папке аттестат Глинского, а сейчас думал, что он опять замешкается. Однако Варин аттестат в папке был последним, и Жарский, конечно же, сразу нашел его.

К столу президиума Варя подошла бойко, без тени растерянности, точно готовилась по вызову учителя отвечать отлично выученный урок.

Подошла, остановилась, тряхнула длинными косами. Директор протянул ей аттестат, девушка не торопясь взяла его, краем глаза глянула на оценки, будто надеясь, что они изменились. И, повернувшись лицом к классу, часто моргая глазами, начала говорить. Речь ее лилась гладко, звонко, – отец только улыбался от удовольствия: не сбилась ни разу, слова не проглотила, – не всякий оратор сказал бы лучше!

– Вот так она и оценки заслуживала, – шепнула молоденькая учительница подружке с часами на руке. – Как начнет сыпать, учитель слушает, слушает и хотя ничего не разберет, а «плохо» не поставит.

– На тройках, верно, выехала? – предположила учительница с часиками и шепнула что-то смешное, отчего обе они беззвучно рассмеялись.

Варя тем временем громко выкрикнула несколько подходящих к случаю лозунгов и под аплодисменты вернулась на место.

Когда проходила между партами, учительница с часиками все же успела краем глаза заглянуть в аттестат и, делано удивившись, закрыла лицо руками:

– Мамочки! – со смехом прошептала подруге. – Одни тройки! Так рядышком и стоят.

Подойдя к своим, Варя хотела положить аттестат в портфель, но одна из подружек перехватила ее руку:

– Покажи!

– Да что там смотреть!

Но показать пришлось, и Варя, будто оправдываясь, будто заранее зная мысли подруг, опередила их:

– И то хлеб, девочки! Пойду работать, так на черта мне эти тангенсы и котангенсы!

А минуту спустя, поманив пальцем подруг, она задорно и игриво зашептала:

– На неофициальной части долго не будем, вот и все! Что нам тут со стариками? Немножко посидим и пойдем. У меня там все подготовлено, хоть разок повеселимся. Приглашайте своих кавалеров!

Склонившись над школьным портфелем, Варя немного покопалась в нем, нашла какой-то конспект, вырвала из него наполовину чистый лист и написала: «Миша! Сегодня в десять вечера будь у меня! Все!»

Сложила, сверху написала: «Мише Глинскому» – и передала в президиум.

Прочитав записку, парень покраснел, не зная, куда девать глаза, что делать с руками, которым и на столе было неудобно и под столом неспокойно. В эту минуту он проклинал себя за то, что сидит в президиуме, на глазах у всех.

К счастью для Миши слово взял инспектор районо, и взгляды всех обратились к нему. Учителя, старшеклассники и кое-кто из родителей знали, что инспектор любит поговорить. Многим учителям – виноваты они или не виноваты – достается от него. Он часто бывал в школах, проводил собрания, заседания и очень любил давать авторитетные советы, подчас носившие форму приказов.

Первой же фразой инспектор приковал к себе внимание всех.

Фраза была гладкая, рассчитанная на эффект, и брошена в зал с такой легкостью, с такой уверенностью, что все действительно стали ждать чего-то необычного. Вначале так как будто и получалось: хотя инспектор и не хватал звезд с неба, но говорил интересно, факты подавал так, что они действовали на аудиторию и заставляли соответствующим образом реагировать на каждое слово.

Учительница с часиками на руках просто глаз с инспектора не сводила: для нее это был очень авторитетный человек, его советы воспринимались ею как закон.

– А знаешь что? – вдруг прошептала подруга. – Я уже слышала эту речь.

– Как это? – не поверила та.

– Очень просто. Слушаю его, а в голове крутится что-то знакомое.

Вначале не могла догадаться – что?

А теперь вспомнила.

– Ну?

– Была я в одной семилетней школе недели две тому назад, тоже на выпускном вечере. Он и там выступал и, поверишь ли, говорил то же самое, слово в слово!

– Не выдумывай, тебе показалось.

– Не выдумываю и не показалось.

Спорить могу!

– Ну и спорь!

– Ну и поспорю!

Учительницы надулись, умолкли, стали смотреть в разные стороны.

А инспектор между тем дошел до вершины своего красноречия: голос его звенел, жесты становились все более энергичными, хотя особой выразительностью и не отличались.

В зале стояла тишина. Некоторых интересовало существо речи: как нужно учиться, как нужно учить?

Некоторые восхищались ораторством приезжего и рассуждали просто: «У нас в сельсовете так никто не скажет, значит, нужно послушать».

Только Илья Ильич Переход почему-то не обращал внимания на докладчика и спокойно поглаживал отвисший подбородок.

После инспектора слово взял председатель сельсовета Кондрат Ладутька. Встал, налил почти полный стакан воды, выпил и тогда приступил к делу.

В зале начали посмеиваться: ох, и говорун! Председатель сельсовета всегда любил впутывать в свои речи какие-нибудь не совсем приличные шутки, а главное – смешил людей своеобразным отношением к слову. В обычном разговоре находились у него и хорошие слова, и меткие пословицы, поговорки. Но стоило выйти на трибуну, и все исчезало.

Ладутька старался говорить как можно политичнее, – так, как пишут в газетах. А газету он читал в основном районную. Понравившиеся выражения вставлял куда надо и не надо. Очень любил слово «боевой», заменявшее ему множество самых различных эпитетов: «хороший», «крепкий», «отличный».

Вот и теперь Ладутька начал свое выступление так:

– Товарищи ученики! Сегодня вы получили, можно сказать, действительно боевой и политически важный аттестат вашей зрелости!

Иных газетных слов он не понимал, но уважал их за новизну. Некоторые же раз и навсегда усвоил неправильно и перекручивал на свой манер, переставляя или добавляя в них буквы. В слове «перспектива», например, он всегда вставлял буквы «е» и «к» и говорил «перекспектива», а выражение «в ближайшее время» переделал на «в ближающее время».

Нередко бывало так, что выступления Ладутьки прерывались репликами с мест и поправками, но он никогда не слушал их, зная заранее, что стоит поправиться – и скажешь еще хуже. Не помогали и обидные насмешки дочери, которая иногда доводила отца до бешенства.

Пока злился, – понимал, где и как нужно поправиться, а проходила злость, и опять забывал обо всем.

Инспектор, подчеркнуто незаметно, – а поэтому особенно заметно влиявший на ход вечера, – понял, что Ладутька затягивает выступление и подал знак директору. Тот протянул руку к звонку, потом передумал и постучал карандашом по пустому уже графину.

Ладутька остановился на полуслове, глянул на круглую лысинку директора и недовольно буркнул:

– Сейчас кончаю.

И все же заканчивать, судя по всему, не собирался. Широкое, слегка вспотевшее лицо его снова приняло воодушевленно-смешливое выражение, еще энергичней стали работать руки, резкими взмахами подчеркивая слово «боевой».

Варя вначале скрепя сердце терпела выступление отца, но после звонка директора, будь на то ее право, совсем лишила бы его слова! Поймав мимолетный взгляд отца, девушка сделала руками кружок, – мол, пора закругляться. Заметив это, отец сразу стал смотреть на тех, кто все еще смеялся, и продолжал в том же духе.

– Вот горе мое! – чуть ли не вслух пожаловалась Варя.

– Чего ты? – спросили сидевшие рядом девушки.

– Да вот, оратор: никак закруглиться не может!

– Не волнуйся: закруглится… Варя снова нажала на замок своего портфеля, на этот раз нетерпеливо, со злостью вырвала из конспекта кусок бумаги и торопливо написала:

«Президиуму. Передайте оратору, чтоб закруглялся».

Директор, получив записку, прочитал ее и, хитровато улыбаясь, положил перед Ладутькой. Тот глянул, узнал руку дочери и заторопился, с горем пополам закончил свою речь.

В зале еще некоторое время улыбались, потом установилась абсолютная тишина: все ждали, кто выступит следующим. В президиуме посматривали на Никиту Миновича.

Тот сидел неподвижно, опустив руки на колени.

Сквозь листву тополей в окно прорвалась тонкая полоска заходящего солнца. Она сбоку падала на лицо Никиты Миновича, освещая густые седые брови, глубоко сидящие прищуренные глаза.

Трутиков не прятался от солнца, глаза его давно привыкли и к яркому солнцу, и к густой тьме. Не отвернулся он и тогда, когда солнце, попав в просеку, всей своей прощальной силой заглянуло в окно. Прижмурив глаза, Никита Минович смотрел на низкое, уже не жаркое солнце и о чем-то думал.

Анна Степановна не раз с ласковым ожиданием посматривала на мужа. Ей хотелось, чтобы он выступил. Его здесь все уважали, а главное – Анне Степановне казалось, будто выпускникам чего-то не хватает, что они не слышали еще сегодня такого слова, которое могло бы запомниться надолго. А Никита Минович мог сказать такое очень нужное слово. Выступал он, как правило, редко и только тогда, когда считал, что нельзя не выступить. Даже на заседаниях правления говорил мало, старался перепоручить это другим, а сам подытоживал и делал окончательные выводы.

– Ты скажешь что-нибудь? – шепнула Анна Степановна.

Минович повернул к ней голову, будто спрашивая, нужно ли это, пробежал глазами по аудитории и, поймав на себе светлые счастливые глаза выпускников, решил, что нужно.

Директор предоставил ему слово.

Трутиков встал, подошел к ближайшему краю стола, помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил медленно, негромко.

– Еще вчера вы были, – он глянул на выпускников и дружески, по-отцовски улыбнулся им, – вчера вы были, если можно так сказать, не совсем взрослыми. Такими же самыми, только не совсем:

аттестатов у вас не было. Сегодня их вам вручили. А паспорта у вас уже есть или нет? У моего-то пока нет…

– И у нас нет, – послышались голоса.

– Ну, так это и есть ваши паспорта. Настоящие, советские. Те самые, о которых когда-то Маяковский писал. Помните?

Школьники засмеялись: как не помнить, ведь об этом даже старики знают. Никита Минович тоже засмеялся: конечно же, он был уверен, что школьники назубок знают Маяковского.

– С таким паспортом, – продолжал Трутиков, – любую дорогу можете выбирать, идти по ней смело и уверенно, преград не будет.

Трудности – другое дело: трудности могут быть, а преград – нет.

Будете идти, будете ехать – все шлагбаумы перед вами поднимутся!

Школьники, а за ними и все в зале, зааплодировали. Сыновья Трутикова переглянулись, тоже захлопали.

Только Анна Степановна сидела спокойно, хотя по глазам ее было видно, как радовалась она за своего старика.

Никита Минович, улыбаясь, переждал аплодисменты, положил правую руку на уголок стола и повысил голос:

– Радостно видеть, – продолжал он, – что вы, наши дети, получили аттестаты зрелости именно в нашей школе, построенной нашими руками.

Вы выйдете сегодня из этого обсаженного тополями двора счастливыми людьми, хозяевами своей жизни. А ведь мы тоже когда-то, в ваши годы и еще раньше, выходили из этого двора.

Правда, не таким он был тогда красивым, и тополя были не такими… Выходили мы отсюда панскими батраками, панскими пастухами, потому что на этом месте было имение пана. Я сам пятнадцать лет на него батрачил. Панщина съела мое детство, съела и молодость мою. Вы все уже со средним образованием, а много ли пожили на свете. По каких-нибудь полтора десятка лет…

– Ой, больше! – крикнула Варя Ладутька.

– Ну, пусть немного больше. А я, считай, почти до тридцаци лет не знал, что такое грамота. Читать кое-как умел, умел буквы сложить, а писать – одну только букву и писал – «Т». И то лишь, когда приходилось где-нибудь расписаться. Сначала ставил крестик: палочку вдоль, палочку поперек. А потом подсказали люди, что можно поперечную палочку поднять немного выше, вот и получится первая буква моей фамилии.

Дальше моя наука не пошла.

Только в гражданскую войну, на фронте, сдал я свой первый экзамен: три раза был ранен, три раза лежал в госпитале. Там сестры милосердия да однополчане и научили меня читать и писать.

Помню, написал я домой первое письмо… – Никита Минович остановился, неуверенно посмотрел на Анну Степановну. Та опустила глаза, смущенно улыбнулась.

Трутиков махнул рукой:

– Ладно, об этом расскажу как-нибудь в другой раз…

– Расскажите теперь, Никита Минович, – послышалось сразу несколько голосов. – Интересно послушать!

– Да ничего особенного и не было, – пожал плечами Трутиков, – просто взбрело на ум… Написал, помню, письмо, – дня три я его писал, положил в конверт, заклеил, надписал адрес и бросил в почтовый ящик. Проходит день, два, слышу – спрашивает сестра, проходя по палатам: кто посылал это письмо?

Не разобрать – ни кому, ни куда, ни от кого… Почта не приняла!

Посмотрел я – мое письмо. Взял другой конверт, попросил соседа по койке надписать адрес и опять бросил в ящик.

Проходит недели две, может, больше, и приносят мне письмо из моей деревни, отсюда, значит, из Красного Озера, – Никита Минович снова с теплой улыбкой посмотрел на жену. – Вскрываю и вижу: одно письмо – не мое, написано большими буквами, а другое – мое…

– Будет тебе! – запротестовала Анна Степановна. – Кому это интересно!

– Нет, раз начал, – не согласился Никита Минович, – скажу, пусть люди судят, интересно это или нет.

– Рассказывайте, Никита Минович!

– Пишет мне Анна Степановна, – продолжал Трутиков, – тогда она здесь по хатам детей учила, школы еще не было, – пишет, что читала-читала мое письмо, да так ничего и не смогла прочитать. Что это, говорит, за письмо, где одна буква должна обозначать целое слово? Перепиши, говорит, наново, и обязательно слово в слово, чтобы все было ясно. Хочу, говорит, знать, что ты написал. А ты можешь написать лучше, потому что ты уже грамотный! Вот каким образом наша сельская учительница давала мне уроки на расстоянии в тысячу километров.

В классе сдержанно засмеялись.

– Позднее, – продолжал Трутиков, – когда стал командиром взвода и вступил в нашу Коммунистическую партию, я считался уже действительно грамотным по тому времени и, возвратясь домой, начал помогать Анне Степановне организовывать народное просвещение.

Вот как завоевывали мы, люди старшего поколения, свои аттестаты зрелости. Выходит, нам было трудней, чем вам.

Но и на вашем пути, как я уже говорил, могут встретиться трудности. Вы только начинаете жизненный путь, дорожка ваша не короткая и не менее ответственная, чем была наша. И идти по ней вы должны намного лучше нас, своих отцов. Вот чего мы желаем и требуем от вас!

Никита Минович глянул на группу выпускников, что сидели на трех средних партах, дружески кивнул им и медленно возвратился на свое место. Все стали опять аплодировать ему, а сыновья смотрели на отца с гордостью, с искренней благодарностью.

Выступлением Трутикова официальная часть вечера закончилась. В зале сразу стало шумно, вошли члены комиссии, стали приглашать гостей к ужину. Пригласили и Веру с Андреем. Вере, как члену коллектива, надо было присутствовать на вечере, но сесть за стол, значит, не выбраться до ночи. Андрей же почти не отдыхал после дороги, да и настоящего разговора с ним, можно сказать, еще и не было.

– Останемся? – одними глазами спросила Вера мужа.

Андрей ласково посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

Десятиклассники веселой гурьбой направились в тот класс, где были накрыты столы. Только Варя Ладутька отстала от них, делая вид, будто что-то потеряла под партой. На самом же деле она ожидала Мишу Глинского, почему-то задержавшегося в президиуме.

Андрей с Верой вышли в школьный сад, сливавшийся немного дальше, над рекой, с колхозным.

Смеркалось. И в саду, и на реке стояла удивительная тишина, словно все вокруг, накрытое голубым вечерним шатром, замерло, застыло.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
Похожие работы:

«МИ НИСТЕРСТВО Щ*АВОО\РЛ11Ы111Я РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ VO "ВИТЕБСКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" Библиотека ВГМУ ХИРУРГИЧЕСКИЕ БОЛЕЗНИ. ЧАСТЬ 1 Под ред. д.м.н., проф. В.Н.Шиленка (2-е юд., перераб. и дополн.) Допущено Министерством образования Республики Беларусь в качестве учебного пособия для...»

«КАЗАНСКИЙ ЖУ Медицинский Орган Министерства здравоохранения Татарской АССР и Совета научных медицинских обществ ГОД ИЗДАНИЯ XXXIX № 6 НОЯБРЬ —ДЕКАБРЬ КАЗАНЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО ГАЗЕТ „Советская Татария и „Совет Татарстаны КЛИНИЧЕСКАЯ МЕДИЦИНА КЛИНИКА ГЕМОРРАГИЧЕСКОЙ ЛИ...»

«УТВЕРЖДЕНО приказом и.о.главного врача ГБУЗ "УПБ" Д.Ю.Резникова от 06.04.2017 г. № 93 ПОЛИТИКА в отношении обработки персональных данных в ГБУЗ РК "Ухтинская психиатрическая больница" ГБУЗ РК "Ухтинская психиатрическая больница" (далее ГБУЗ РК "УПБ") ведет обработку персональных данных в соответствии с действующим законо...»

«В помощь студенту: Культурология, психология "Искусство общения это гармония. Умение быть Другим это и умение быть разным собой, и умение оставаться одним и тем же, умение понимать Другого и понимание, что это умение имеет пределы." Владим...»

«МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ УТВЕРЖДАЮ Первый заместитель министра Р.А. Часнойть 30 октября 2009 г. Регистрационный № 185-1208 ИНСТРУМЕНТЫ И ПРАВИЛА ВЗЯТИЯ М...»

«Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Волгоградский государственный медицинский университет" Министерства здравоохранения Российской Федерации Медицинский колледж Методические рекомендации к проведению методико-практического занятия для п...»

«ПАО МТС Тел. 8-800-250-0890 www.mts.ru Трансформище БЕЗЛИМИТНЫЙ интернет Федеральный номер САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ выбор параметров тарифа Авансовый метод расчетов Тариф открыт для подключения с 14.11.2016 г. Действует на территории всей России 1.1 Ежемесячная плата в рамках опции "Ежемесячная плат...»

«Неустойчивое конструирование обуви и снижение боли у пациентов с диагнозом остеоартрит Коленный сустав подвержен заболеванию остеоартритом (ОА). У больных коленным ОА наблюдается повышенная ригидность в коленном суставе и снижение физической функции в ежедневном процессе жизнедеятель...»

«ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ M E D I MAT relax in style deutsch inhaltsverzeichnis СОДЕРЖАНИЕ 5 Sicherheitshinweise Техника безопасности 6 Medizinische Hinweise Медицинские указания 6 Pflegehinweise Указания по уходу 7 Anwendungs...»

«НЕВДАХ Анна Сергеевна СРАВНИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА ЛЕЧЕНИЯ ТРАВМ СЛИЗИСТОЙ ОБОЛОЧКИ ПОЛОСТИ РТА ПРИ ИСПОЛЬЗОВАНИИ НЕСЪЕМНОЙ ОРТОДОНТИЧЕСКОЙ АППАРАТУРЫ Специальность 14.01.14 Стоматология ДИССЕРТАЦИ...»

«Профессор Бекман Игорь Николаевич МЕМБРАНЫ В МЕДИЦИНЕ Курс лекций Лекция 11. МЕТОД ПРОНИЦАЕМОСТИ 1. СУЩНОСТЬ МЕТОДА И ЕГО НАЗНАЧЕНИЕ Метод проницаемости основан на изучении диффузии одного...»

«Лечение артериальной гипертонии у пациентов пожилого и старческого возраста с синдромом старческой астении. Экспертное мнение и клинические рекомендации (проект) Раб...»

«В. Н. Амосов Грыжа: ранняя диагностика, лечение, профилактика Серия "Семейная медицинская энциклопедия (Вектор)" http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10668827 В. Н. Амосов. Грыжа: ранняя диагностика, лечение, профилактика: Вектор; Санкт-Петербург; 2013 ISBN 978-5-9684-2127-2 Аннотация От грыжи не застра...»

«Никоретте жевательная резинка 2 / 4 мг официальная инструкция по применению ИНСТРУКЦИЯ по медицинскому применению препарата Жевательная резинка мятная Регистрационный номер П №012587/01 Торговое название: Никоретте / Nicorette Группировочное название: никотин Химическое название: 3-(1-метил-2-пирролидини...»

«февраль № 2 • Внесен в Российский индекс научного цитирования (РИНЦ) Организация и управление работой КДЛ Оснащение современной лаборатории Новые методики исследований Санэпидрежим в лаборатории Охрана труда в КДЛ ПРАКТИКУМ СПЕЦИАЛИСТА Преаналитический этап лабораторных исследований в практике меди...»

«mini-doctor.com Инструкция Прамитрол таблетки по 0,18 мг №30 (10х3) ВНИМАНИЕ! Вся информация взята из открытых источников и предоставляется исключительно в ознакомительных целях. Прамитрол таблетки по 0,18 мг №30 (10х3) Действующее вещество: Прамипексол Лекарственная форма: Таблетки Фармакотерапевтическая группа:...»

«Министерство сельского хозяйства Республики Алтай Горно-Алтайский государственный университет Горно-Алтайский научно-исследовательский институт сельского хозяйства Монгольский институт ветеринарной медицины Алтайский...»

«mini-doctor.com Инструкция Гепарин раствор для инъекций, 5000 мо/мл по 5 мл во флаконе №1 ВНИМАНИЕ! Вся информация взята из открытых источников и предоставляется исключительно в ознакомительных целях. Гепарин раствор для инъекций, 5000 мо/мл по 5 мл во флакон...»

«МИНИСТЕРСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ БЕЛОРУССКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ СТУДЕНЧЕСКОЕ НАУЧНОЕ ОБЩЕСТВО СТУДЕНТЫ БГМУ — МЕДИЦИНСКОЙ НАУКЕ И ЗДРАВООХРАНЕНИЮ БЕЛАРУСИ Сборник научных студенческих работ Под редакцией профессора Е. В. Барковского Минск БГМУ 2013 УДК 614.2-052.63(47...»

«Крупин Константин Николаевич СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ОЦЕНКА МОРФОЛОГИИ КОЛОТО-РЕЗАНЫХ РАН, СФОРМИРОВАННЫХ КЛИНКАМИ НОЖЕЙ С РАЗЛИЧНЫМИ ДЕФЕКТАМИ ОСТРИЯ 14.03.05 – "Судебная медицина" Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата медицинских наук Москва – 2015 Работа выполнена в федеральном государствен...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО СЕВАСТОПОЛЯ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 29 апреля 2016 г. N 412-ПП ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПАСПОРТА ГИДРОЛОГИЧЕСКОГО ПАМЯТНИКА ПРИРОДЫ РЕГИОНАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ ПРИБРЕЖНЫЙ АКВАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС У ХЕРСОНЕСА ТАВРИЧЕСКОГО В соответствии с Федеральным законом от 14.03.1995 N 33-ФЗ Об особо охраняемых природных территориях, Феде...»

«Григорян Алла Нагапетовна ФИЗИЧЕСКОЕ И ПОЛОВОЕ РАЗВИТИЕ ДЕТЕЙ, РОЖДЕННЫХ ЖЕНЩИНАМИ, ПРИНИМАВШИМИ ВО ВРЕМЯ БЕРЕМЕННОСТИ ГОРМОНАЛЬНУЮ ТЕРАПИЮ 14.01.08 — педиатрия 14.01.01 — акушерст...»

«ПОТАПОВА АННА АЛЕКСАНДРОВНА НЕФРО И ГЕПАТОЗАЩИТНОЕ ДЕЙСТВИЕ СУХОГО ЭКСТРАКТА ИЗ ШЛЕМНИКА БАЙКАЛЬСКОГО (SCUTELLARIA BAICALENSIS GEORGI) И ЕГО ВОДОРАСТВОРИМОЙ ФОРМЫ ПРИ СОЧЕТАННЫХ ПОРАЖЕНИЯХ ПЕЧЕНИ И ПОЧЕК 14.03.06...»

«Д. Г. Громов, А. И. Мочалов А. Д. Сулимин, В. И. Шевяков МЕТАЛЛИЗАЦИЯ УЛЬТРАБОЛЬШИХ ИНТЕГРАЛЬНЫХ СХЕМ Учебное пособие Рекомендовано Учебно-методическим объединением вузов Российской Федерации по образованию в области радиотехники, электроники, биомедицинской техники и автоматизации в качестве учеб...»

«72801046 X1JET HP Оригинальное руководство по эксплуатации Монтаж, ввод в эксплуатацию, эксплуатация и техобслуживание Markoprint X1JET HP Артикульный номер документации 72801046 Копирайт ©, Weber Marking Systems GmbH Версия: 14.03.12 /MAE Weber Marking Systems GmbH Maarweg 33 D-53619 Rheinbreitbach Эл. почта: info@webermarking.de http://www.w...»

«БАКТЕРИАЛЬНЫЙ ВАГИНОЗ. Лечение. Профилактика. Фитотерапия Автор: Доктор Ермаков Ю.В. 22.09.2013 12:01 Опыт клинического применения средств для интимной гигиены (гель и пенка "ФЕМОФИТ") целью комплексного лечения бактериальных ва...»

«ПРАВИТЕЛЬСТВО КАЛУЖСКОЙ ОБЛАСТИ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 26 июля 2013 г. N 380 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ РЕГИОНАЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ ПО ОКАЗАНИЮ СОДЕЙСТВИЯ ДОБРОВОЛЬНОМУ ПЕРЕСЕЛЕНИЮ В КАЛУЖСКУЮ ОБЛАСТЬ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ,...»

«Глава 4. Заболевания щитовидной железы Как часто встречаются заболевания щитовидной железы и почему они воз­ никают, как и когда можно добиться излечения — вот те вопросы, которые волнуют большинство пациентов и наи­ более часто задают врачу. Прочитав эту книгу, вы сможете ответить на них. Болезни щитовидно...»

«МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА РФ ФГБОУ ВПО "Уральская государственная академия ветеринарной медицины" Международная научно-практическая конференция, посвященная 85-летию Уральской государств...»

«Постановление Правительства Ленинградской области от Документ предоставлен КонсультантПлюс 14.11.2013 N 400 (ред. от 25.08.2014) Дата сохранения: 23.10.2014 Об утверждении государственн. Подпрограмма Газификация...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.