WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«Детские, отроческие годы. Годы первой юности. Почему так приятно обо всм этом вспоминать? Почему, когда вдруг всплывт в памяти какой-то кусочек из того времени, то о нм всегда хочется ...»

-- [ Страница 1 ] --

Детские, отроческие годы… Годы первой юности…

Почему так приятно обо всм этом вспоминать?

Почему, когда вдруг всплывт в памяти какой-то

кусочек из того времени, то о нм всегда хочется комуто рассказать? Почему об этом, давно прошедшем,

вспоминается как о самом хорошем, что было в

жизни?

Да потому, что те далкие события, теперь уж

основательно подзабытые, они самой невозможностью

восстановить вс в точности, тревожат, бередят

память. Что-то помнится очень хорошо, а что-то

брезжит перед внутренним взором как мираж.

А потом – просто провал, напрягайся, не напрягайся

– не вспомнить. Мы начинаем заполнять пустоты собственной выдумкой, а потом в эту выдумку искренне верим, и пусть кто-то скажет, что этого не было, что вс было не так.

Потом ещ вот что – даже и то, что действительно было в жизни, по прошествии значительного срока видится уже несколько под другим углом, в другом ракурсе и окрашивается в иные трогательные, приятные для души тона. Иначе говоря, в голове складывается некая сказка. Сказка нашего детства, нашего прошлого. Ну, не совсем уж небылица, но и далеко не протокольный документ.

Но хочется, хочется кому-нибудь рассказать эту сказку-быль. Вот и я попытался воскресить в памяти какие-то картинки, обрывки, фрагменты того, что ушло давным-давно, прошло безвозвратно, как с белых яблонь дым.

Как быстро вс прошло! Но и за то слава Богу – ведь вс-таки было!

ШКОЛЯРЫ Е давным-давно уж нет, нашей старенькой деревянной начальной школы. Даже и само место, где она находилась, найти и с точностью указать сейчас невозможно, потому что более полувека сокрыто оно под толщею вод Горьковского водохранилища. Хорошо, что остались хотя бы фотографии школы. Есть такая фотография и у меня.



На ней вс видно чтко – с северной стороны четыре высоких окна с полукруглым верхом, за этими окнами находилась просторная классная комната. К основному зданию прилеплен сбоку небольшой пристрой с маленьким окошечком, тут жила уборщица ття Маша. А с другого угла – высокое, с перилами, крылечко. Вокруг приземистого, будто вросшего в землю здания школы стоят большие, очень старые берзы. И вс это помнится, во всяком случае, припоминается… Однако на фотографии чтко виден только сам внешний облик школы, а вот та давнишняя жизнь и вс, что волновало совсем ещ детскую душу, теперь, через многие-многие годы, мреет в памяти будто бы сквозь туман, или же сквозь тонкий полупрозрачный лист папиросной бумаги, какою прикрывались снимки в старых фотоальбомах. Какие-то смутные образы, обрывки незамысловатых сюжетов манят и дразнят невозможностью вспомнить подробности. Так силишься вспомнить уплывший в безвозвратность сон.

Но вот я вс пристальней, сосредоточенней вглядываюсь в эту дорогую для меня фотографию, и чем дольше смотрю, тем яснее начинают проявляться события, лица. Они как бы сами собою уже медленною чередой выплывают, выглядывают из закоулков памяти.

И наконец,будто от лгкого дуновения перевртывается тонкий лист папиросной бумаги, или каким-то волшебным образом он вдруг улетучивается, тает, исчезает мутная пелена, чтко и ясно проступают очертания и цвета различных картин, оживают действующие лица, ощущаются даже звуки, запахи… В средине лета в один из его тягуче-тплых дней, в час, когда день этот незаметно и медленно склонялся к томительно-задумчивому вечеру, к нам домой пришла высокая сухая женщина с резкими чертами бледного и немолодого уже лица, с добрым и немного усталым взглядом тмно-карих глаз. Она приветливо поздоровалась, и мама поспешно поставила перед нею табурет, предварительно ошвырнув сиденье ладонью.





— Добро жаловать, Евдокея Фдоровна! – Мамины глаза так и светились радушьем. – Каким это ветром к нам тебя занесло?

А женщина тем временем, подсев к столу, вынула из сумочки тетрадку и карандаш.

— У вас, Мария Дмитриевна, ещ один ученик подрос. Пришла записать. В первый класс набираю учеников.

— Да ну! А мне – вс дела да толкотня – и невдомк, што ему в школу время приспело. Ах ты, батюшки! Да ведь у его ни одежонки, ни обувки путной нету. И сгоношить-то не знаю из чего да как. Дома-то, вишь, каки никаки обноски надел – вс ладно. А в школу-то эдак-ту уж негоже. Ах ты, Господи, ах ты, батюшки мое! Чего и делать-то ума не приложу.

— Да не волнуйтесь, не беспокойтесь Вы так. До первого сентября ещ месяц с лишним. Что-нибудь придумаете… Учительница ласково-внимательно глянула на меня, набычившегося и забившегося в угол:

— Готовься к школе, дружок!

И пошла дальше, чтобы записать в школу моих дружков-приятелей Мишку Ратманова, Саньку Бакловского, Витеньку Куделина.

Учительницу мама знала уж больно хорошо. Брат мой Витюха был на четыре года меня постарше, он только что закончил курс наук в начальной школе и учился как раз вот у не, у Евдокии Фдоровны.

Примерным, образцовым поведением Витюха отнюдь не отличался и бывало, что приходил с уроков насупленный, аж мрачнее тучи.

Мама уж знает в чм дело, но спрашивает:

— Што тако?

— Училка сказала без матери в школу не приходи… — Училка… Не училка, а учительница. Евдокея Фдоровна. Чево ты там начудоквасил?

И вот они идут в школу – мама впереди, а чуть поотстав с понурым видом Витюха. Бывает, что и я впитруску, едва поспевая, бегу за ними.

— Отец был бы живой, он бы тебе прописал лекарства-та! Эдак-ту из ветра-та не выбегал бы! А то виш-ко волю взял! Совсем от рук отбиватца!

Так что поводов не только познакомиться, но и хорошо узнать Евдокию Фдоровну, у мамы хватало. Но вот фамилию е она та и не научилась выговорить правильно. Мудрная у не была фамилия –

Авситидийская. И мама вс путалась:

— Авсидийска… Авситийска… Да тьфу ты, провалитца! Женщина хорша, а фамель никуда не годно!.. Како-то не руссько… Теперь вот мне предстояло четыре года учиться, набираться ума разума вс у не же, у Евдокии Фдоровны.

Когда до школы оставалось совсем немного, считанные дни, начались спешные приготовления.

Старшая сестра Клава с сантиметром в руках крутила меня вокруг оси то справа налево, то слева направо, снимая мерку в плечах, в талии, от плеча до запястья, от пояса до щиколотки. Порывшись в мамином сундуке, нашли какие-то не очень ещ заношенные вещи, и вот заработали большие портновские ножницы, вот бойко застрекотала «зингерская» машинка. Через неделю я уж примерял новые штаны, почти что брюки! И новую блузку-кофточку. Старший брат Шурка тоже принялся за дело, пошвырялся в свом чемодане, кое-какие обрезки кожи нашл, и на живую руку стачал мне новые тапочки. Ого! Такой оджки и такой обуви у меня отродясь не бывало!

Наконец в Когизе купили мне новый, не хуже, чем у Буратино, букварь, разрезную азбуку, пропись, учебник по арифметике и тетрадей в косую линейку и в клеточку. Портфель – портфель уж ладно, походишь пока с Витюхиным. Правда, Витюхин портфель внутри залит чернилами, пообшаркался за четыре года, и одного железного уголка из четырх не хватает, да что же теперь делать, сойдт и такой. Витюха в пятый класс пойдт, в каменную школу, тут дело серьзное, ему купили дерматиновую полевую сумку с ремнм – носить через плечо.

Вот так общими усилиями собрали вс-таки меня в школу.

Только когда же, когда придт этот день? Терпежу уж нету. Но вс приходит в сво время, в свой черд пришло и первое сентября. Солнышко с утра пораньше в окошки заглядывает – как там, готов ли к школе ученик, вс ли у него в порядке. Готов, готов. Только вот новая рубашка немного шею царапает, да штаны чуть великоваты. Ну, с Богом, перекрестила меня мама.

Со всей улицы – даром что и улица-то каких-нибудь десять-двенадцать домов – в школу нас собралось четверо пацанчиков – целое отделение! И вот уж мы бежим, семеним, обгоняя друг друга, а с других улиц, из проулков тоже идут ребятки и девчонки – разнаряженные, расфуфыренные, с бантами да с цветами. Мамаши сопровождают их, ведут за ручку.

Нас никто не провожает, да и ни к чему оно пристало

– сами давным-давно знаем где она, эта школа. Да вот она уж и показалась – приземистая, деревянная, но под железною кровлей. Окна высокие, с полукруглым верхом. Рядом со школой стоят большие, старые берзы. И школа старая, сто лет ей, наверно, но ставили е люди испытавшие толк в свом деле – стоит себе и нив какую сторону даже ничуть не шелохнтся, не ворохнтся.

И вот мы тесною гурьбой топчемся, толчмся в коридорчике школы, и вот учительница раскрывает перед нами двери в классную комнату. Он, класс для занятий, всего один тут и есть. Рассаживаемся за парты, для первого раза кому с кем хочется.

— Здравствуйте, дети. Меня зовут Евдокия Фдоровна. Я буду учить вас читать, писать, считать… А дальше вс почти что так же, как в старом –старом кинофильме «Сельская учительница».

Евдокия Фдоровна в строгом, тмно-синем костюме

– юбка и жакет. И блузка синяя, в горошек. Волосы с проседью, одна прядь совсем белая, гладко расчсаны на прямой пробор и сзади собраны в узел.

Ну что же – теперь можно немного и осмотреться.

Стены в классе бревенчатые, тсаные и вытесаны так гладко что даже тускло отсвечивают на свету. А от давности они стали коричневые, как будто бы подкопчные немного, и глазки, совсем уже тмные глазки сучков повсюду. И потолок, и пол – тоже вс деревянное, некрашенное.

На передней стене вверху под потолком висит портрет Ленина в рамке, а под ним на красном материале белым написано: «Учиться, учиться и учиться – так завещал великий Ленин.» Слова эти я прочитал сам, самостоятельно. От брата Витюхи все буквы узнал я лет в пять. Мама по зимам, управившись со стряпнй, плела корзинки на продажу, при работе у не оставалось много мелких, ни на что уже не пригодных клячиков, обрезков тала, и мы с Витюхой на полу строили из них домики, а иногда составляли буквы. В шесть лет я уже читал совершенно свободно и вместе с Витюхой ходил в детскую библиотеку, брал книжки.

Учительница между тем, заглядывая в тетрадку, называла наши имена и фамилии, и мы по очереди, пока ещ смущнные и несмелые, вставали с мест. В первый день Евдокия Фдоровна не слишком уж долго напрягала нас, почитала сказку, сказала что нужно приготовить и принести назавтра да и отпустила с Богом.

Шумной, резвой гурьбой, обгоняя друг дружку, торопятся маленькие сорванцы. И тут Колька Андронов ставит подножку слишком уж ретиво, по его мнению, забегающему вперд Витеньке Куделину, и тот, спотыкнувшись, пашет носом землю. Витенька мал росточком, но задирист и самолюбив сверх всякой меры. Петушишком наскакивает он на Кольку. Будто сухая солома от спички, вспыхивает драчка. Не трогай наших! Вот тебе – в поддых, в нос, в глаз! Нас четверо и их четверо. У них, кроме Кольки, Юрка Аверин, Вовка Шутов, Юрка Киселв. В горячке потасовки я и не заметил кто из них наступил мне на ногу, и тапочка – моя новая тапочка! – с треском разрывается пополам.

Противники наши, почуяв, что дело пахнет керосином, с перепугу задают дру. Вслед им летят ругательства из непечатных выражений. Да, да – всему такому мы уж давным-давно научились от уличной шантрапы. Но мне от этого легче не становится. Первый день учбы, так хорошо начавшийся, и на вот тебе – совершенно испорчен и омрачн нелепым нежданнонегаданным случаем.

Обутый в одну тапочку, а другая, рваная, в руке вернулся я домой. Надо ли говорить, что такое обстоятельство совсем не обрадовало маму.

— О, Господи! Теперь ещ одно дитятко будет мне нервы дерьгать. Как тебя угораздило?

Самое же главное – у меня были серьзные и небезосновательные опасения, что Шурка, когда узнает, устроит мне хорошую баню.

Но вот, вернувшись с работы и осмотрев тапочку, он буркнул под нос:

— Так и знал. Матерьял был говнный. Ладно, завтра новые стачаю… Назавтра в школу пришлось обувать старенькие стоптанные Витюхины башмаки. По дороге мы с приятелями договорились проучить чужаков и с нетерпением дожидались конца занятий.

После уроков мы быстренько убежали вперд, будто бы опасаясь возникновения новой драки с нашими неприятелями, однако же, улучив удобный момент, незаметно схоронились за поленницей. Колька Андронов со своею командой, возвращаясь домой, вс же чуяли какой-то подвох, шли тесной кучкой, озирались по сторона. Но вот они поравнялись с поленницей, и мы, как смерч, как ураган, с дикими воплями налетели на них из засады и дрались, как львы.

Кто с разбитой губой, кто с красной соплй у носа, кто с синяком под глазом спасались наши враги позорным бегством.

Учительница же наша день за днм терпеливо и внятно втолковывала нам, неразумной мелюзге, как приличествует вести себя в классе.

— Когда я вхожу в класс, всем нужно встать у парты возле своих мест. Вот так, вот так. Садитесь дети.

— Сидеть нужно прямо, не горбиться. Руки положить перед собой, одна внизу, другая сверху. Так, хорошо.

— Вертеться и разговаривать во время урока нельзя.

Из класса без разрешения выходить нельзя. Если кто-то хочет что-нибудь спросить, надо поднять руку. Если я задаю вопрос, прежде чем ответить, надо поднять руку.

Все поняли? Хорошо.

На одном из первых же уроков учительница наказала всем, чтобы мамы или старшие сстры сшили нам кассы для разрезной азбуки, и ещ велела сделать и принести в школу счтные палочки. Сестра Клава на машинке сшила мне замечательную кассу, а счтные палочки, первый десяток, ровненько и аккуратно острым ножиком из тала нарезал я и сам.

Мне касса да азбука вроде бы и ни к чему, однако кто же будет делать для меня исключение, приходится делать вс то же, что и все. И вот перед каждым из учеников лежит матерчатая касса с нарезанными буквами в кармашках. У учительницы буквы крупные, чтобы всем было видно. Поднимет она букву вверх, и все ищут у себя в кармашках такаю же.

— Запомните, дети. Это буква «а».

Прошл месяц, другой, и вот уж даже Мишка Ратманов – от напряжения глаза выпучил, и пот градом блестит на лбу, но читает, читает в букваре: «Ма-ша мыла ра-му…» Витенька Куделин – тот буквы знал ещ до школы. У него дедушка Иван Васильич заядлый книгочей, из библиотеки приносит полную авоську романов и читает, читает. И бабушка, ття Липа, тоже читает, только больше божественное, толстые книги с толстыми обтрпанными по краям, будто мыши обгрызли, листами. Тмные, коричневые почти что, страницы, настолько они стародавние, и буквы по ним ровно чрные жуки ползают, совсем не похожие на те, что в обычных книжках. От них, от бабки с дедкой, и узнал Витенька буквы. Бабка с дедкой души не чаяли во внуке и звали его Витенькой. И мы подхватили – Витенька да Витенька. Так и прилипло. Вроде бы и не прозвище, но какая-то доля издвки вс равно тут присутствовала. Заводился Витенька с полоборота. Чуть что – тонкие вывернутые ноздри раздует, побелеют ноздри, и глаза – светло-светло голубые – тоже совсем станут белыми. Что твой кипяток! Не трогай, обожжшься!

Так вот, у Витеньки ученье вроде бы поначалу пошло и неплохо. Но, чем дальше, тем больше стеснялся он ваказать сво рвение за прилежание в учбе. Это не радовало Витенькиных родителей, и уж совсем огорчало деда и бабку, ведь они возлагали на него такие надежды!

На Саньку Бакловского никто никаких надежд не возлагал. Ну пошл в школу и пошл, и ладно. Учится так учится, а не учится, что же – ему жить.

С Санькой мы жили совсем рядом на одном порядке улицы и в дошкольное время якшались так, что не разлей вода. Все дни напролт летом – на реке, зимой – где-то на задворках, разные игры-забавы. В последнее лето перед школой мы с ним как-то незаметно, незаметно, но так приладились к куреву, что тяга к этому зелью стала по-настоящему необходимой.

Табак-самосад выращивали и готовили на продажу и у них в семье, и у нас, так что кормушка была совсем рядом, дома на полатях в полотняном мешочке, и если из мешочка, когда никто не видит, взять горсть махры, то это вс сходило с рук. Но сходило до поры до времени. Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Люська Тырдова подглядела, как мы с ним в овраге зобали в кулак самокрутки «козьи ножки», и наябедничала об этом брату моему Шурке, отца в то время не было уж в живых. При отце я бы и не посмел заниматься такими делами. Боялись мы отца, как огня.

Шурка на правах старшего брата взял на себя роль и обязанности воспитателя, нашл на дворе обрывок толстого провода в изоляции и выпорол меня самым жестоким образом. Ни забыть, ни простить ему этого я не мог многие годы, но курить перестал. До Санки никому никакого дела не было, ну, может, и ругали когда, но он так и продолжал потихоньку покуривать.

Вот начался очередной учебный год. Школьная техничка ття Маша позвонила в колокольчик, и мы расселись за парты. Сегодня учительница раздала нам собранные накануне тетрадки в косую линейку, все тетрадки она самолично подписала красиво, самым аккуратным образом. И у всех на первой странице были нарисованы чуть покосившиеся в правую сторону палочки. Теперь нам самим предстояло написать такие же палочки, для первого раза хотя бы карандашом.

Санька сидит на последней парте, и никакие палочки ему на ум не идут. Стибрить горсточку самосаду не удалось ни вчера, ни тем более сегодня. А покурить страсть как охота! Какие уж тут палочки, до палочек ли.

Едва дождавшись переменки, он уговаривает меня удрать с уроков, пойти вместе к пивному павильону Никанорыча, поискать бычков. Там завсегда бывают жирные бычары, от «Беломора», от «Казбека» - метр курим, два бросаем. Таких две-три штуки и накуришься досыта, до зелени в глазах. Да ещ и в прок можно насобирать. Вс так, но я наотрез отказываюсь. Завязал.

Санька с сожалением, с тихой грустью смотрит на меня и незаметно смывается из класса.

И на другой день повторил такой же манвр – понравилось. Но это не понравилось учительнице, и она написала записку, чтобы привл в школу родителей.

Санька этой запиской вытер задницу в уборной.

Пришлось тогда Евдокии Фдоровне самой идти к Санькиным родителям, гора не идт к Магомету – Магомет идт к горе. Отец преподал Саньке урок, после чего задница его целую неделю напоминала о себе.

Санька возненавидел училку, но стал умнее – заранее запасал щепоть махры, или пяток чинариков, а на перемене убегал за угол школы, чтобы утолить никотинный голод.

Тем временем наши сражения и битвы с командой Кольки Антронова не прекращались, и если сегодня кой грех драки не было, то назавтра – обязательно. Я погрешил бы против исторической правды, если бы сказал, что они всегда заканчивались в нашу пользу.

Колька с первых же дней держал себя чересчур высокомерно и надменно. Он изо всех сил старался и пыжился изображать из себя эдакого завзятого блатаря, говорил с хрипотцою и сквозь зубы. Также сквозь зубы производил тонкие длинные плевки. Мы тоже умели так, но у него получалось лучше. Из-за неправильного прикуса подбородок у него был чуть выдвинут вперд, что ещ больше только придавало ему надменности.

Колька был коварным пареньком, и нередко они с Юркой Авериным исподтишка подлавливали кого-то из наших то ли в уборной, то ли в раздевалке, или на улице, и тут уж, конечно, силы были неравными.

Бывало, что два маленьких петушишка яростно сцеплялись в драке и прямо в классе во время перемены, девчонки бежали за Евдокией Фдоровной, и та еле-то еле растаскивала драчунов в стороны.

В особо тяжлых случаях приходилось прибегать к помощи тти Маши. Она одинокая пожилая женщина, жила прямо при школе в махонькой комнаткебоковушке. В е обязанности входило не только полы вымыть, но ещ и сторожить школу, а в зимнее время и печки топить. Не знаю, что бы она смогла сделать, если бы вдруг кому-то вздумалось залезть в помещение школы, но такого и не случалось никогда. Видимо, жулики знали, что украсть там совершенно нечего. В классе – портрет Ленина, в пионерской комнате портрет Сталина, горн да барабан, это вс и задаром никому не надо.

У тти Маши тоже всех богатств, как у нас мама говорила, грош в кармане да вошь на аркане. В е комнатке-конурушке вся меблировка состояла из простого некрашенного стола да приставленного к стене сундука с убогими пожитками, на этом сундуке ття Маша и спала, кровать поставить было уж некуда.

Правда, в уголке стоял ещ низенький шкаф посудничек. А для того, чтобы в школе не хозяйничали мыши, ття Маша держала рыжего полосатого кота Ваську. Но мне кажется, что кота она завела больше для того, чтобы не так скучно было коротать долгие, тмные зимние вечера. Вдвом-то вс веселей, кот – он какникак, а живая душа.

Сейчас трудно сказать, были ли у тти Маши в каких краях дети. Скорей всего и не было. Не знаю. Но факт тот, что душевной теплоты и доброты у не с избытком на всех на нас – и хулиганистых и смирных, на вертопрахов и тихонь хватало. Всех любила, как собственных деток, или лучше сказать, внуков, потому что, конечно же, мы больше ей годились во внучат.

Тте Маше, если рассудить сегодняшними мозгами, должно быть, вовсе не сладко жилось на те деньжонки, какие ей платили здесь, но она уже и за то, что имела безмерно благодарна была Господу Богу, как же – и крыша над головой, и кусок хлеба свой на всякий день.

Мне так и представляется, что по вечерам, управившись с делами, ття Маша вынимала из сундучка иконку и творила молитвы ей, Пресвятой Богородице матушке, что так хорошо, так уютно устроила е, тти Машину, жизнь.

Вс это так, но бывали моменты, и не так уж редко, когда управы на сорванцов у одной Евдокии Фдоровны не хватало, и хочешь, не хочешь – приходилось подключаться к их усмирению и тте Маше.

Вот как-то раз один из мальчиков-хулиганчиков Вова Шутов принс в школу пугачик. Что за пугачик? Да, теперь мало кто и знает, что это такое. А вот что. Пугач

– пукалка делается из медной трубки, с одного конца сплющенной и загнутой в виде буквы «Г» и таким же образом загнутого гвоздя. Гвоздь по длине подбирается побольше трубки, и чтобы в дырку влезал. Эта система «трубка-гвоздь» соединяется с помощью резинки.

Трубка набивается серой со спичек, а гвоздь заряжается натяжением резинки, в заряженном положении он упирается в стенку трубки. Лгкий удар головкой гвоздя во что-нибудь тврдое, и пугачик так щелкант, так пукнет!

Вова Шутов пугачиком щелканул прямо во время урока, и учительница решила удалить его из класса. Но Вова так цепко ухватился за края парты, что и клещами не оторвать. У Евдокии Фдоровны по бледным щекам пошли алые пятна. Но вот пришла ття Маша, легонько взяла Вову за косичку под затылком, потянула вверх, и

Вова покорно встал:

— Тть Маш! Вс, вс! Я сам, тть Маш!

Евдокия Фдоровна пыталась привить нам вкус к играм культурным. Однажды она прочитала нам сказку про репку и решила сделать е инсценировку.

— Посадил дед репку! Выросла репка большаяпребольшая. И вот на стуле, изображая репку, сидит, действительно, плотная и крепкая, как репка Миля Петухова.

— Тянет, потянет – вытянуть не может!

Дед, Вова Кукушкин, из самых смирных, больше никто не согласился на эту роль. А вот и бабка – рослая и полная девочка Аля Матвеева.

— Тянут, потянут – вытянуть не могут!

Быстренько нашлись Внучка, Жучка и Кошка.

— Тянут, потянут – вытянуть не могут!

И вот наконец самая маленькая изо всего класса, самая шустренькая – Тамара Калашникова – и впрямь Мышка!

— Тянут, потянут – вытянули репку!

Сколько радости у ребят! Да только не у Кольки Андронова, не у Вовы Шутова, не у Саньки Бакловского и уж тем более не у Валеры Батунова. Они сидят, хихикают в кулак. Они ждут, не дождутся конца уроков, чтобы пойти на задворки школы, сыграть там на деньги в стенку, затянуться разок другой табачком-самосадом, поматершинничать, завершить вс это дело хорошей потасовкой и только тогда разойтись по домам.

Я тоже тащился за ними, но вс-таки с каждым разом вс меньше и меньше нравилась эта компания. Чего стоит один только Колька Андронов! Из под полуприкрытых век со снисходительной надменностью, глядят его как бы уже усталые, чуть навыкате, со свинцовым отблеском наглые глаза. Бледно-землистый цвет лица, постоянно шелушащиеся от облизывания и сплвывания губы. Ещ он имел привычку прибавлять в конце слов «с» – школа-с, парта-с, ручка-с. Тьфу!

Откуда он всего такого нахватался? Так руки и чешутся дать ему в нос.

Валерка Батунов и Лнька Лазарев живут совсем рядом со школой. Валерку каждое утро в школу провожает лохматый пс Шарик. Поначалу он вместе с хозяином заходил в класс и ложился под парту. Спит мирным сном, но во время урока, то ли Валерка наступает ему на хвост, то ли приснится что, но Шарик начинает громко, заливисто лаять. Его выпроваживают на улицу, однако верный пс терпеливо ждт Валерку на крыльце до тех пор, пока не кончатся уроки.

У Валерки в организме имеется одна заковыка – до сих пор он обдувается по ночам, штаны кое-как на нм сохнут от тепла его же собственного тела, В этих же штанах он идт и в школу. От него идт резкий, застарелый запах мочи, поэтому и сидеть с ним вместе никто не хочет и сидит он один на самой задней парте.

Учится Валерка из рук вон плохо, и уж не могу сказать точно, но, по-моему, его сразу же в первом классе оставили на второй год. Если Валерке кой грех перепадало в дружеских потасовках, то на другой день на крылечке появлялся его старший брат, отвесив обидчику хорошего пендаля, он расставлял точки над «и».

Лнька Лазарев имел зелные и вытаращенные, как у лягушки, глаза и широкие, как лопаты, передние зубырезцы. Одна из двух лопат наискось отломлена, должно быть, где-то упал не очень удачно. У Лньке в сумке имелось прожигательное стклышко, и он любил после уроков на наружной солнечной стене школы, где-то в укромном уголке выжечь с помощью этого стекла какое-нибудь непечатное слово из трх, из пяти букв.

Какие другие, а эти он знал хорошо.

Лнька и одной минуты не мог усидеть спокойно за партой, вертелся и подпрыгивал так, как будто ему в задницу втыкался острый гвоздь, потому и получал беспрестанно замечания. В то же время отличался сообразительностью и живостью ума, в особенности ему легко давался счт. У некоторых ребяток дела со сложением да вычитанием продвигались туговато, но – не у Лньке. Он схватывал вс на лету.

Тем временем в конце сентября со старых берз, окружавших школу, обильно посыпалась листва, и ветром кружило е будто жлтую вьюгу. Листья собирались и ярко светились на коричневой от ржавчины крыше школы, на ступеньках крыльца. А у мальчишек и девчонок, семенящих по усыпанной листвою дорожке, к сумкам, к портфелям за бечвку подвязаны мешочки с чернильницами-непроливашками.

Хоть и непроливашки, а бывало, что и проливались встаки из них чернила, и если чернильница в сумке, то и букварь, и прописи, и тетради – вс будет в лиловых пятнах, особенно когда угораздит съездить кому-нибудь этой сумкой по кумполу. Чернильницы в мешочках, а ручки со стальными перьями, карандаш и ластик в пенале. Вс это означает, что мы потихоньку начали осваивать письмо. Самые хорошие прышки это «пионер», «лягушка», «восемьдесят седьмое». Они дают хороший жирный нажим и тонюсенькую волосяную линию. Палочки, петли, овалы. Как бы кляксу только в тетрадь не поставить, прышко время от времени приходится очищать от загустевших чернил перочисткой, это такая штучка из сшитых вместе в несколько слов кружков материи.

А тут уж и дожди зачастили, и холода завернули.

Ребятам после уроков гуртиться за школой стало не с руки. И Саньке Бакловскому при такой погоде шмоняться по базару в поисках бычков тоже что-то не охота.

Накануне октябрьских праздников учительница нам объявила, что тех, кто учится без двоек, будут принимать в октябрята. У меня не только двоек, а кроме пятрок вообще никаких других отметок нет. Зато на снурочке висит на шее маленький простенький крестильный крестик. Евдокия Фдоровна пришла к нам домой и ну меня хвалить, ну хвалить. А потом стала убеждать маму снять с меня этот крестик, потому, дескать, что октябрятская звздочка и крестик вещи несовместимые. Что, мол, время теперь не такое, чтобы крестики носить.

Маме это совсем не понравилось, да и мне крестик совсем не мешал. Как-то привык к нему. Вот молитвам меня учила мама – тут да, тут что-то не нравилось. Уж больно много было непонятных слов в молитвах.

И вс-таки крестик пришлось снять. Когда до 7 ноября оставалось совсем немного, нас, примерных мальчиков и девочек, завели в пионерскую комнату, она обыкновенно бывала заперта, пришла чересчур бойкая и, должно быть, тоже примерная, пионерка, наша будущая вожатая, и нам устроили торжественный прим в октябрята.

Девочки ради такого торжества не в чрных, как обычно, фартуках, а в белых, даже белоснежных. Да, девочкам в те годы полагалась такая вот форма – повседневная, коричневое платье и чрный фартук и праздничная с белым фартуком и белыми же нарукавниками. Для мальчиков достаточно было белого свежевыстиранного подшитого воротничка. На приодетых, нарядно-парадных примерных девочек и мальчиков с явным одобрением смотрел со стены мудрый Иосиф Виссарионович Сталин. Под портретом на красном материале крупными белыми буквами – чтоб знали: «Товарищ Сталин – наш вождь учитель и друг.» Так-то.

Краснощкая, красногалстучная вожатая бойко затараторила:

— Октябрята – дружные ребята. Октябрята не оставляют друзей в беде. Сильные ученики помогают слабым. Они должны подтягивать их в учбе.

Нас разбили на « звздочки» по пять человек, и ко мне прикрепили Мишку Ратванова, это, значит, чтобы я его «подтягивал». Мишка Ратманов – паренк тихий, покладистый, тихий, однако же тупой, как колун, ну, совершенно-то неспособный к учбе. С первого класса и на много последующих лет надели мне на шею этот хомут, это наказанье Господне – шефство над таким вот гомо сапиенсом.

Вожатая приходила к нам – как часто – это я уж не помню. Старшие «звздочек» отдавали ей рапорт, и затевалась какая-нибудь «культурная» игра. Но меня как-то подташнивало от этих игр. Уж больно занудное, скучное что-то. Наши дворовые доморощенные игры куда интересней. Игра на деньги «в стенку» - ладно, я про не не говорю. Тут одна жильда, а жильда всегда кончается дракой. Потом и холодно уже стало на улице играть «в стенку». И теперь нашло какое-то поветрие, какая-то болезнь, вся пацанва перешла на игру «в прышки». Ну, прямо, как чума, как зараза напала.

А игра совсем простая. Вот, скажем, договорились играть ты да я. Ты кладшь сво прышко на стол, да и не обязательно, что на стол, можно на подоконник, на пол – это не важно, была бы ровная поверхность.

Прышко кладтся кверху спинкой. Я сво прышко подвожу под него, под брюшко и делаю щелчок.

Перевернулось прышко кверху брюшком – вс, теперь оно идт в мой карман. А если нет – твоя очередь делать щелчок. И так прышки с переменным успехом кочуют из одного кармана в другой.

У ребяток в карманах или в сумках всегда имелось десяток-полтора прышек самых разных фасонов – «лягушка», «пионер», «солдатик», «скелетик»… Втихаря, если не видит учительница, играли ещ в жстку. Жстка – это кусочек свинца, прикреплнный к заячьему хвостику или просто к шнурке. Щчкой ноги этот своеобразный волан подбрасывается вверх. Смысл игры – кто больше сделает ударов, не дав упасть жстке на пол. Но учительница почему-то отбирала у нас жстки.

Кроме прышек и жстки в сумке у хорошего первоклассника вместе с букварм, арифметикой, пеналом, счтными палочками и тетрадями находилось ещ много всяких штучек, барахла, по мнению родителей и учительницы, однако же вещей весьма нужных и ценных на наш взгляд. Чего тут только не было! Обрывок киноплнки, милицейский свисток, моток медной проволоки, обртки от конфет, противогазная резина, прожигательное стекло, латунная пуговица, кокарда, значок «Готов к труду и обороне», перочинный нож, цветное стклышко, витая цепочказмейка… Перечислять можно долго. Настоящая, «боевая» рогатка, пугач – за такие штучки, конечно, ни родители, ни учительница похвальных слов не говорили, а от родителей можно было схлопотать хорошую затрещину.

Нередко мы обменивались друг с другом этими сокровищами, и они, как и прышки, переходили от одного хозяина к другому.

Как-то мне неожиданно подвалила удача – дома в подполье я обнаружил очевидно забытый кем-то и лежавший совершенно без пользы замечательный нож – нет, не перочинный, складной, а большой, вроде как охотничий с костяной чрной ручкой, на толстом лезвии проточена канавка, и медные усики отделяют лезвие от рукоятки. Вот это вещь! Вот это находка!

Конечно, я тут же прибрал нож к рукам, положил на дно сумки, присовокупив к коллекции прочих «драгоценностей», чтобы при случае побахвалиться перед пацанами такой замечательной вещью. Ну, положил и положил. Лежит себе и ладно. Почти что и забыл о нм до поры до времени.

А денчки-то, денчки школьные ходом идут, сами колесом катятся. Мало помалу, потихоньку полегоньку учатся сопливые мальчики и курносые девочки правильно, с выражением читать, красиво писать, толково считать. Каждый день, пусть по маленькому, пусть по воробьиному шажочку, но вперд да вперд.

Вот только ребятки, что сидят на задних партах, им больше по нраву не с выражением читать, а с выражениями говорить. Не хотят они слушать учительницу, не желают засорять свои головушки всякой такой дрянью да мусором. Да. Не хотят и вс тут!

Колк Андронов вырвал из сердки тетради листок, смастерил галку. Ого! До самого училкина стола долетела галка! Ещ один листок вырвал – сделал хлопушку. Ого! Как жахнула хлопушка!

Валера Батунов оторвал от промокашки хороший кусок, пожевал во рту. Прижал эту жвачку большим пальцем к ногтю указательного – боть! и розовая жвачка прилипла к потолку. Ещ нажевал – боть! и клякса прилипла к стене. Вот отличница Люся Сидорова строго, негодуя, оглянулась на него. Боть! И жвачка угодила Люсе прямо в глаз. Не зырь. Чего зыришь?

Вова Шутов из тоненькой резинки сделал минирогатку, одна петелька надевается на большой палец, другая на указательный. Накрутил из тетрадного листа тврдых, тугих пулек. Прицелился, октябрнку Вовочке Кукушкину в затылок – боть! Кукушкин чешет затылок, морщит лоб. Оглянулся – снайпер Шутов сидит себе как ни в чм не бывало.

Опять прицеливается меткий ворошиловский стрелок, и теперь уже октябрнок Боря Кирюхин чешет в затылке.

А вот и меня будто пчлка ужалила в макушку. Ах ты, сука! Вскакиваю с парты, в один миг к Вове, и – в глаз, в нос, в зубы! И вот уже учительница никак не может растащить смертельной хваткой сцепившихся петушков!..

Уроки кончились, и мы с Мишкой Ратмановым, моим подшефным и теперь вроде как бы другом, вместе идм домой. Санька Бакловский с Витенькой Куделиным отправились на Базар пошукать жирных бычков, у Саньки с самого утра и единой затяжки не было, аж уши повяли.

Идм мы с Мишкой, а впереди шагов за двадцать стоят, дожидаются нас Колк Андронов, Вова Шутов, Киселв, Аверин. По двое на одного получается. Не сдобровать нам с Мишкой. Да на него и надежды никакой - увалень, варега. Вот Санька Бакловский – это да, он драться умеет, не мельтешит, не суетится, как Витенька Куделин. У Саньни руки длинные, и врежет так уж врежет. Но нет сейчас с нами Саньки! Мишка предлагает –бежим! Куда?!! Не ссы! И тут будто молния прострелила мысль, осенило – ножь! Ведь в сумке лежит нож! Я быстренько нашариваю его, вынимаю и спокойно, ничуть не прибавляя шагу, направляюсь к ребяткам.

— Ну?! Иди! Кто первый? Ты что ли, Колк?

Колк длинной струйкой сплюнул на дорогу:

— Ладно-с! В другой раз попадшся!

И ребятки потрусили, посеменили восвояси.

А сзади нас шли и вс видели девочки-октябрята Миля Петухова, Аля Матвеева. На другой же день Миля, как и подобает краснозвздному октябрнку, вс рассказала учительнице. И та, ни слова не говоря, забрала мой портфель и заперла его в пионерской комнате: «Сходи-ка, Валя, за мамой!»

Мама в школу идт, ругается:

— Вот ещ один школьник! Ещ один еретик непутной! Я думала хоть ты маненько поумнее, а и ты эдакой же шалопай, видать!

А мне чего остатся – молчу только, голову повесил, по дороге камушки разглядываю.

Против моего ожидания учительница не стала меня распекать, а наоборот принялась хвалить:

— Учится Валя хорошо. Даже очень хорошо. И поведение у него в общем хорошее. Иногда только бывают срывы, стычки с другими. Так ведь, может, его вины в этом и нет. Трудные, очень трудные есть в классе… — А вот это, – учительница подала маме заврнутый в тряпку нож, – это вы уберите так, чтобы никто, вы понимаете меня? Чтобы никто уже больше не нашл.

Закопайте где-нибудь. Ведь это финский нож, холодное оружие. За это могут привлечь…

Дома брат Шурка дал мне хорошую затрещину:

— И где ты, гадныш, только его нашл?!...

А потом действительно закопал нож где-то на огороде.

Случай этот не повлк за собою никаких неприятных последствий и осложнений, однако же не был забыт ни мной, ни ребятками из андроновской команды. Ребятки теперь стали обходить меня стороной. Чего с психом связываться?

Ходом идут, колесом катятся школьные денчки. Вот уже и крышу старенькой школы будто пуховым одеялом укрыло свежим снежком. Ещ недавно вроде на ступеньках школьного крылечка светились прилипшие к ним лимонно-жлтые сердечки берзовых листьев, а теперь и на них, и на перилах лежит, красуется белый пушистый снежок. Каждый день его вс прибывает да прибывает. Большие пушистые хлопья тихо, но обильно летят сверху из низкой сизой тучки.

В переменку выбегут ребятки из школы раздетые, без шапок и ну давай лепить из снега комья. Кому в лоб залепят, кому в ухо. Хуже всего, если в глаз. А то за шиворот снегу напихают, или свалят в сугроб и в рот, и в нос снегу напихают.

Вова Шутов слепил увесистый ком, выбирает цель.

Смотрит на меня, но и я на него смотрю. Ухмыльнулся Вова, чего-то вспомнил и залепил другому, вроде Боре Кирюхину, а может Кольке Бибину. Так-то, паренк!

*** Дни в декабре короткие, хмурые, пасмурные.

Солнышко просыпается поздно, да и то еле-то еле выглянет сонным глазом из-под серого одеяла низких туч. Вот и школярам первоклашкам в такую пору страсть как не охота вставать спозаранок, и, досматривая сладкий сон, напяливать кое-как пальтушки, шапчнки да разбитые вдрызг валенки. В избе тепло, а на улице темень да холодрыга. Бр-р-р! А что делать? Надо!

Надо, да не всем. Санька Бакловский, Витенька Куделин то и дело просыпают и опаздывают к началу уроков. Да и не только они. И Шутов опаздывает, и Аверин. Они оправдываются, дескать, не умеем, не знаем, как по часам время определять. Конечно, это не оправдание и не причин, а только одни отговорки. Ведь у ребяток есть родители, чтобы разбудить и собрать в школу по времени. Значит сами потакают нерадивым чадушкам.

Тем не менее учительница решила научить нас этой премудрости – по положению стрелки определять время. Она дала нам домашнее задание – изготовить к следующему дню циферблат со стрелками. Изо всего класса человек, может быть, пять только справились с заданием.

У меня часы получились очень даже хорошие. На картонку от обувной коробки я положил тарелку и обчертил е карандашом. Аккуратно выстриг кружок.

На этот кружок положил блюдце поменьше и тоже обчертил. Вверху окружности написал цифру 12, внизу

– 6.Справа цифру 3, слева – 9. Потом между ними написал все положенные цифры. От цифры до цифры по окружности сделал по пять чрточек. А если полный круг, то получается шестьдесят чрточек.

Стрелки выстриг из кусочков тврдой кожи – большую и маленькую. Гвоздиком проткнул и прикрепил в самый центр циферблата. Вот теперь хорошо – стрелки двигаются как им и положено. Пока маленькая стрелка двигается от одной цифры до другой, большая за это время целый круг обернт, шестьдесят делений пройдт. Или шестьдесят минут. А это и есть час. Дома старшие сстры и братья давно мне эту мудрную науку втолковали, но сейчас я сам сделал, пусть и не всамделишные, а вс-таки – часы! Часы, которые отсчитывают уходящее неизвестно куда время.

Идут, крутятся стрелки. Маленькая не шибко торопится, большая то и дело е обгоняет. Вместе со стрелками идт время, и не на минутку даже не остановится, не передохнт. И вот уж целый год этого времени прошл. Новый год недалеко совсем.

Учительница сказала, что в Новый год у нас будет праздник с лкой. Ещ она сказала, что к празднику надо разучить хорошие, веслые песенки. Санька Бакловский, Вовка Шутов, Юрка Аверин ни в какую не хотят петь, сидят будто воды в рот набрали. А то дак даже подсмеиваются над теми, кто пот, корчат рожи. Я тоже спервоначала стеснялся петь вслух, что я – девчонка что ли? Но мысленно, про себя повторяю встаки слова.

А потом как-то незаметно, само собой и вслух прорезалось:

В лесу родилась лочка, В лесу она росла, Зимой и летом стройная, Зелная была… Когда до нового года оставалось дня три, ття Маша сходила с лгкими, деревянными саночками в лес и привезла оттуда небольшую пушистую лочку. Сообща укрепили е в крестовину, она целый год дожидалась своего часа в пионерской комнате за шкафчиком, из шкафчика достали ящик с немудрящими игрушками и сообща принялись лку наряжать.

Клеили цепочки и гирлянды, выстригали из белой бумаги снежинки, из цветной – всякие звздочки. Кто-то из бумаги сделал гармошку, кто-то корзиночку – вс пойдт.

Маленькие кусочки ваты набросали на ветки – снежок! На верхушку лки укрепили пятиконечную звезду. Вот теперь замечательно!

Я нет-нет да поглядывал исподтишка на глазастую Алю Матвееву, на шуструю Элю Балдину – какие они вс-таки аккуратные, чистенькие девочки, и как аккуратно, хорошо вс у них получается. А лка оттаяла и стала источать восхитительный волнующий запах!

Наконец настал срок и для самого праздника.

Девчонки пришли все разнаряженные, в белых фартуках и с большими бантами в косах. Да и на мальчишек ради такого случая мамаши одели беленькие или уж, во всяком случае, чистенькие рубашки. На праздник к нам пришл и мужичок с гармошкой, откуда он взялся – нам тогда было как-то вс равно.

И вот мы все – девочки и мальчики – взялись за руки и пошли хороводом вокруг лки.

Бусы повесили, Встали в хоровод. Весело, весело Встретим Новый год!

Но нет, не все вс-таки встали в хоровод, Санька Бакловский, Вовка Шутов, Юрка Аверин ни в какую не захотели ходить вокруг лки вместе с девчонками.

Упрямые, как бычки, стоят у стенки, с места не сдвинуть. С девчонками знаться у пареньков нашего времени считалось делом зазорным, а если кого уличат в таком грехе, то и на тебе прозвище – бабник!

Позорное прозвище!

Вот девчонки-отличницы рассказали специально разученные к этому дню стихи.

Вот вышли Мишка Ратманов с Борей Кирюхиным, они оба до школы ходили в детский сад и там ещ разучили матросский танец «Яблочко». Приложив кулачки к глазам, они будто бы в бинокль разглядывали стоящих вокруг лки ребят.

Откуда ни возьмись появился Новый Год – щки пунцовые, будто свклой натрты, а глаза так и брызжут искрами задорного веселья. Ура! К нам Новый год пришл! Это Милю Петухову вырядили мальчиком, ни спине пришпилили бумагу с цифрами «1950», а спереди надпись «Новый Год».

Вокруг лки прыгали и бегали Зайчик, Лисичка, Серый Волк в масках из папье-маше.

Наконец появился и Дед Мороз, сразу уж все узнали

– это Ття Маша, наша техничка, надела шубник, шапку-ушанку, бороду приклеила из льняной кудели, в руках длинная палка.

— Давайте-ка, ребятки, позовм Снегурочку!

Снегурочка, ау-у-у!

И вот из пионерской комнаты выходит Снегурочка, ясное дело, что Люся Сидорова. И опять хоровод кружится то в одну сторону, то в другую.

Теперь она нарядная На праздник к нам пришла И много, много радости Детишкам принесла!

Наконец, наступает кульминация праздника – Дед Мороз появляется с мешком за плечами.

— Эге, ребятишки! А я ведь вам гостинцев принс!

Никого не забыл оделить Дед Мороз, даже Саньку Бакловского с Вовкой Шутовым и Юркой Авериным, даром что те так и простояли весь вечер у стенки.

И каждый из ребят с вожделением заглядывает во вручнный ему кулк. О, как чудесно пахнут мятные глазурованные пряники, конфетки в нарядных обртках, разноцветные шарики-драже, блестящие леденцы!

Очень даже весело встретили Новый Год!

Две недели школьных каникул пролетели, как один год. И вот – снова в школу. Силы нет как не хочется ни свет, ни заря вылезать из-под тпленького одеяла, из нагретой за ночь норушки. А что делать? Надо!

Послевоенные зимы были очень морозными. Идм по утречку в школу, а ресницы сами собою слипаются от густого инея. Морозко за нос, за щки щиплет, забирается под ветхую пальтушку. Солнце ещ не встало, а уже полнеба алою зарй залито, на алой сукровице мелкие лгкие облачка, будто перья разбросаны. И над каждой избой из печных труб поднимаются вверх кошачьими хвостами белые столбы дыма. Холодно, вот хозяйки спозаранок и затопили печки.

В школу придм – и там холодно. Как ни старалась ття Маша, а так и не смогла натопить класс сырыми дровами. Дрова не горят, а только пыхтят, шипят да пенятся. Пена пузырится на торцах поленьев, гасит занявшийся огонк растопки.

Сидим за партами в пальтушках, чернила в чернильницах замрзли, писать нельзя. И вот приходит из РОНО директор начальных школ Рогачв и объявляет, что уроки на сегодняшний день отменяются.

С опечаленными лицами дожидаемся, пока Рогачв уйдт, чтобы такое же объявление сделать в следующей школе, а потом с дикими воплями радости срываемся, идм прыгать в сугроб со школьного сарая-дровяника.

Потом идм домой, надеваем лыжи и целый-то день катаемся с гор. Этого отменить ни мороз, ни Рогачв – никто не мог.

Весь январь держатся строгие холода, но откуда нам знать, идти утром в школу или нет – ведь градусников дома ни у кого нет. Да если бы и были, вс равно самовольно не пойти в школу нельзя. Вот когда из области позвонят в РОНО, когда Рогачв придт и отменит занятия, тогда да, тогда вс по закону.

В то утро тоже вроде бы выдался крепкий морозец со злым ветерком, и мы по дороге в школу очень даже надеялись, что сегодня уроков опять не будет. Но Рогачв не пришл и занятий не отменил. Значит, встаки недостаточно морозным было утро. Значит не поступило команды сверху… И вышло вс как раз наоборот – учительница перед первым уроком объявила, что сегодня к нам придт с проверкой инспектор из области. Инспектор! Мы и слова-то такого отродясь не слыхивали, но по взволнованному голосу и по всему внешнему виду Евдокии Фдоровны поняли, что к нам прилетит важная птица.

В классе как обычно ветерок гуляет, белый пар изо рта от дыхания валит, и учительница, чтобы не простудились, разрешила нам сесть за парты в пальтушках. Волнение от Евдокии Фдоровны передалось, видимо, и нам – сидим, зубами стучим. Но вот ко второму уроку пришла-таки неведомая и с таким страхом ожидаемая начальница. Смотрим – да вроде бы она вовсе и не страшная, напротив – приветливо, ласково всем улыбается. Ну, прямо так вот вся и светится – сама доброта! Однако же сразу видать – цену себе знает. Движения все степенные, важные. Крупная женщина, полная. В общем – начальница.

— А что же это у вас ребятки одетыми сидят?

— На улице холодно, школа старенькая. А дрова сырые, не горят совсем. Привезли в сентябре и, видимо, прямо с делянки. Трудно такими дровами натопить… Начальница тут же что-то пометила себе карандашиком в блокнотик.

Начался урок. Евдокия Фдоровна вызывает меня к доске, просит прочитать по книжке отрывок из сказки «Морозко». Читаю, на начальницу поглядываю, а у той тмные дуги бровей от удивления полезли на лоб. Ещ бы! Я читал без единой запинки, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой. Да! Может быть, ещ и самой начальнице так-то не прочитать! И опять она что-то чиркнула в блокнот.

Вышла Люся Сидорова рассказать заданное на дом стихотворение. И она не ударила лицом в грязь. Щки раскраснелись, из глаз золотые искры во все стороны сыплются, а стихи так прямо от зубов и отскакивают.

На перемене начальница накинула вс-таки каракулевую шубу сверху на плечи да ещ и пуховым платком накрылась. Видно и ей стало свежо. Ття Маша перехватила е в коридоре.

— Сырущи дрова-те, матушка! Я уж стараюсь, стараюсь, да никак, сила не берт. Дрова-то сыры да и трубы-то не знамо скоко лет не чищены, тяги-то нету никакой. Одне головни, один угар при эдако-ту топке.

Рази это дело?

— Конечно, не дело.

Второй урок – арифметика. Начальница не дурочка, видит, что Евдокия Фдоровна лучших учеников вызывает к доске. И вот она кивает головой на вертлявого пучеглазого егозу, на Лньку Лазарева. Уж хоть бы сегодня потерпел, так нет – никак ему спокойно не сидится там, на «Камчатке», за последней партой.

— Пригласите-ка к доске вот этого мальчика.

Однако и тут оплошки не вышло, у Лньки насчт сложения-вычитания котелок варит хорошо. Бойко вс ответил.

В общем, как нам показалось, начальница ушла довольная всем увиденным и услышанным.

Всем-то всем, да видать не всем. На другой день в школу заявился Рогачв, мы обрадовались – пришл уроки отменять! Но не тут-то было. Он, злобно кривя щель рта, щеря жлтые щербатые зубы, прямо при нас принялся отчитывать за что-то Евдокию Фдоровну. За что? Ведь мы старались, и все отвечали хорошо.

Маленький, чуть не вдвое меньше нашей учительницы, лысый, тщедушный карлик, а она стоит перед ним, будто школьница, и алые пятна полыхают на бледных щеках. И что она ему не плюнет в рожу? Ну, хотя бы ответила, как следует, хотя бы постояла за себя!..

Все учащиеся начальных классов не то, что не любили, а просто-таки ненавидели Рогачва, этого ядовитого старикашку со старорежимными привычками и выходками. Мороз не мороз, а если он попался по дороге в школу, надо было с ним не только поздороваться, а ещ, видите ли, и шапку снять с головы. Ребята постарше рассказывали, что кто-то раз не снял перед ним шапку, а Рогачв – глаз цепкий – его запомнил, пришл в класс, будто клещами вцепился в ухо – что шапку не снимаешь, подлец? – и чуть ухо не оторвал.

Как маленький царк, он пользовался безнаказанностью. Однако после визита начальницы, видимо и ему не поздоровилось. Не зря же она писала себе в блокнотик про то, про с. Тогда каждый держался за сво место, а у него место было тпленькое. Да кроме того по тем временам такую вот, с позволения сказать, «заботу» о малолетках-школьниках могли расценить не как халатность, а как вредительство. Суровые были времена.

Как бы там ни было, а ещ через день в школу привезли на лошадке целый воз сухих берзовых, уже напиленных и наколотых дровец. Пришл и человек, чтобы прочистить дымоход. Снял с крючьев лестницу, что висела под навесом дровяного сарая, залез на крышу и вычистил трубу. Вот только лестницу на место повесить то ли не успел, то ли позабыл.

Когда Вову Шутова за очередную хулиганскую выходку учительница совместно с ттей Машей выдворили из класса, он забрался по этой лестнице на крышу и сиганул оттуда в сугроб да именно с той стороны, на которую глядели классные окна, чтобы все видели каков он смельчак герой-парашютист. Только лучше бы не прыгал, теперь к нему прилипло новое прозвище – Шутов-парашютов, или Шут-парашют, а для краткости – просто Парашют.

В школе же после того, как привезли сухих дровишек, сразу стало тепло и уютно.

И ття Маша не могла нарадоваться:

— Вот, совсем другое дело!..

Теперь и самые активные прогульщики сидят себе как миленькие в классе. На улице холодрыга, день пошманялся, два пошманялся – надоедает. А дома родители лаются, в школу в шею гонят. Сидят на задних партах мальчиши-плохиши, хоть и озоруют потихоньку, но вс же и слушают хоть что-то. А раз слушают, то и запоминают. Ведь все они – Санька Бакловский, Витенька Куделин, Вова Шутов – в общем-то пареньки вовсе не глупые, просто почему-то лень им учиться. Вот Мишка Ратманов – тот да, тот от рождения туповат, до него вс, как до жирафа, доходит. Но и он пыхтит, а карабкается потихоньку, грызт мало-по-малу гранит науки. Ну, ещ Валера Батунов, тот совсем уж безнадга.

А так – многие из пареньков в хорошисты вылезли.

Девчонки – о девчонках и говорить нечего, все старательные. Может, изо всех две или три послабее.

Читать, писать – кто чуть получше, кто чуть похуже – все мы научились. А вот правильно говорить – эге! – это оказалось гораздо труднее. У большинства из нас родители были малообразованными или же совсем необразованными, соответственной была и речь. От всех этих «куды-сюды», «ковда-товда», «даве-ноне»

избавиться было ох, как трудно! В плоть и кровь въелось – «гулят, играт» вместо «гуляет, играет». Да что там – «гулят,играт» - почти что все ребятки к семи годам искусно владели, как сейчас принято говорить, ненормативной лексикой. При учительнице, конечно уж, не выражались, но по дороге домой после школы частенько с щегольством изрекались всякие такие заковыристые присказки и словечки. Такова была жизнь, таково было время.

Время-времечко! Не стоит оно, понимаешь, даже и минуты на месте! Вот уж и весной в воздухе запахло, вот и шумливые грачики прилетели, расселись по чрным лохматым гнздам на старых берзах возле школы. Навзрыд заплакала светлыми слезами наша школьная крыша, и хрустальные сосульки сами отваливаются в снег. Сладкие сосульки, до того ли вкусные, так и похрустывают на молодых крепких зубках! А тут и ручьи засверкали на дорогах, а тут и распутица настала. В чм, в какой обувке в школу идти?

Но на то и бывают весенние каникулы. Дома – это дома, придут с гулянки ребятки хоть даже по уши мокрые, провалишься где-нибудь, вода аж чирчит на пол, да на горячей, как огонь, лежанке печки вс мигом высохнет.

Хороши осенние каникулы, жаль коротки больно… Недели через две после каникул на уроках пения мы принялись разучивать новую песню.

Утро красит нежным цветом Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом Вся Советская земля.

Учительница сказала, что с этой песней мы пойдм на праздник Первомая, на демонстрацию.

А что это за демонстрация? А это когда все и взрослые, и дети идут колоннами на площадь к памятнику Сталину. Ну, мы такое видели – музыканты в медные трубы играют, а люди флаги несут и портреты Ленина, Сталина. Да, да. Теперь и мы пойдм.

Евдокия Фдоровна дала всем различные задания, кому-то поставить в бутылку или в банку с водой вишнвые веточки, чтобы у них распустились листочки.

Кто-то с помощью старших должен был выпилить звздочку и выкрасить е в красный цвет, кто-то сделать флажок. Мне и ещ нескольким ребяткам и девочкам досталось самое простое – выпилить из фанерки что-то вроде квадратика, только сплющенного, зачем - не знаю… Перед праздником мы собрались в пионерской комнате. Девочки делали из белой бумаги мелкие цветочки и тонкой медной проволочкой прикручивали их к распустившимся с зелной листвой веточкам.

Ребята к выструганным палочкам приколачивали длинные ленты из цветной бумаги, получались красивые султаны. А нам, кому было велено сделать квадратики, предстояло оклеить их с обеих сторон белой бумагой, а в средине приклеить одним красную цифру «5», другим «4». Квадратики эти прикреплялись к аккуратно выстроганным палочкам. Цифра «5»

означала – круглый отличник, «4» - хорошист.

Праздник Первомая не заставил долго себя ждать.

Свежее, солнечное утро. И вс, как в песне:

Холодок бежит за ворот, Шум на улицах сильней…

Мальчики и девочки - все нарядные, веслые. Только мне что-то не больно весело – иди в колонне вот с этой дурацкой цифрой «5». Один из всех мальчишек круглый отличник. И зачем это надо выделяться изо всех? Вроде как хвастовство, бахвальство какое-то получается. Разве из-за этого старался я на уроках? Просто хотелось учиться, вот и вс. Нехорошо как-то.

Круглый отличник, а я себя чувствую как круглый дурак. И завидую тем, кто идт с султанами, со звздочкам, с флажками, с цветущими веточками… Пришли к памятнику Сталину, вместе с другими школьниками встали своей колонной. Чуть не час с высокой деревянной трибуны дяденьки и ттеньки громко говорили и говорили, непонятно только чего. И та пионерка, что считалась нашей октябрятской вожатой, тоже была там, наверху. Но когда непонятно говорят, скучно стоять. Уж тут вот действительно стоишь, как круглый дурак. Наконец вс это кончилось, и нас учительница отпустила по домам. Свою цифру «5»

забросил, засунул я за первую попавшуюся поленницу.

О, как сразу стало легко и хорошо! Да здравствует Первое Мая!

И сразу же с первых майских дней блаженная теплынь и отрада волна за волной покатились по земле.

Проглянула травка, старые берзы похорошели, сделались прозрачным зелным туманом. Девчонки на переменках играют в «классы», швыряя ногой поскакушку. Мальчишки опять наладились играть в стенку, в денежку. Санька Бакловский опять стал смываться с уроков на базар на поиски жирных бычков.

Как-то раз в удивительно тплый ласковый день с уроков сбежало человек пять нерадивых учеников, чтобы за сараем пожарного депо поиграть в ножички. И я что-то не утерпел, увязался за ними. На другой день Евдокия Фдоровна смотрела на меня таким печальным, укоризненным взглядом, что мне стало как-то не по себе. Нет, не буду больше огорчать учительницу. Хотя и скучновато на уроках, потому что идт повторение и закрепление пройденного и усвоенного в течении года, но я сижу, нет-нет да поглядываю то на Алю Матвееву, то на Элю Балдину. У Али Матвеевой большие выразительные глаза, у Эли Балдиной – тонкие точные черты лица. Обе отличницы. Кому отдать предпочтение

– не знаю. Обе хороши. Жаль, что с девчонками дружить считается зазорным. С ребятками тихонями мне и самому не хочется дружить. Вон Вова Кукушкин

– терпит все обиды, никому сдачи не сдаст, ни разу ни с кем не подрался. Ну, что это за пацан? Мишка Ратманов

– увалень и глуповат. Санька Бакловский, Витенька Куделин – лентяи, не хотят учиться. Шмоняться по базару, собирать бычки вместе сними? Нет уж. Вс больше и больше я становился как бы сам по себе, не зная куда, к кому прилепиться душой. Мне нравилось учиться, вот и вс.

А ещ мне нравилось рисовать. Однажды на уроке рисования я изобразил на листке берег Волги, на берегу лежит бревно, переврнутая вверх дном лодка, большой камень. А подальше, на реке, лодка плывт, а в ней сидят ребятки.

Учительницу мой рисунок привл в восхищение, и она показывала его всему классу.

В этот день после уроков Колька Андронов позвал меня к себе домой. Чего я там не видал?

— Пойдм, Андрюшка тебе кой-чего покажет.

Андрюшка – это старший брат Коляна, ему уж лет шестнадцать, а может, больше. Я подумал – не подвох ли тут какой. Чего может показать Андрюшка, покажет где раки зимуют, пендаля хорошего отвесит, Колян коварный паренк, от него, как он, чего хочешь можно ожидать.

— Не, не пойду. Домой надо.

— Да ладно. Не боись, пойдм.

Вот ещ, я и не боюсь нисколько. Давай пойдм тогда.

Пришли к Андрюшке, великовозрастный оболтус, в школу уже не ходил, но и не работал нигде, сидел на шее у матери. Болтался с такими же, как он, ухарями.

Вот от них и нахватался Колк спеси.

Посидели немножко, вроде скучно и неловко как-то.

И тут Колк попросил:

- -Андрюш, покажи..

И Андрюша достал откуда-то альбом, а в альбоме рисунки разные. Некоторые помнятся и до сих пор – какой-то русский полководец, то ли Дмитрий Донской, толи Пожарский, в шлеме, в доспехах. Какой-то военоначальник на белом коне, может, Чапаев, может, Буднный. Нарисовано простым карандашом, но очень старательно и тщательно. Конечно же, срисовано откуда-то. Но тогда на меня рисунки произвели впечатление. Рисование, видимо, было тайною страстью Андрюшки.

— Сможешь так?

— Не – е – е… Не смогу.

— Вот учись, пока я жив!, На этом, можно казать, визит и закончился. Кольке хотелось просто-напросто утереть мне нос. Вот-де, и получше тебя люди могут рисовать. А может, вовсе и не так. Не знаю.

Но рисунки запали, запали мне в голову. Подспудно, в каком-то уголке подсознания появилась некая сила, тяга к этому занятию. Я тоже стал перерисовывать из своих и Витюхиных учебников понравившиеся картинки в школьную тетрадь для рисования. На первых порах не важнецки получалось, да лиха беда начало !

В самом конце учебного года учительница взяла одну из моих тетрадей по письму на какую-то выставку. И ещ попросила сфотографироваться на Доску почта.

Фотография каким-то чудом уцелела, и с не смотрит, поджав губки, какой-то совершенно незнакомый мне пай- мальчик…

ДЕДОВЫ ОБМОТКИ

Он сидел в первом ряду, кажется, на третьей парте, у самого окна. Что у окна, это я точно помню, потому что на уроках ему довольно часто делали замечание, чтобы он слушал учителя, а не считал в небе ворон.

Фамилия его была Дундук. В то время нам, его одноклассникам, эта необычная фамилия казалась просто странной, смешной. И только много позже узнал я, что «дундук» означает бестолковый человек, болван, остолоп. Однако Стасик Дундук вовсе не был бестолковым остолопом. Учился он ровно и ходил в тврдых «хорошистах».

В нашем классе он появился после того, как по окончании начальной школы, нас перевели в трх этажное каменное здание единственной в то время средней школы. Тогда в классе появилось много новичков, в их числе был и Стасик Дундук.

Однако не только фамилия его была необычной, но и сам Стасик очень заметно выделялся среди других учеников и внешностью своей и поведением. Это был мальчик с картинки, весь чистенький, аккуратный, воспитанный. Красиво сшитая курточка, коричневая в крупную клетку, с накладными карманами по бокам и на груди. Брючки всегда тщательно отглажены, и ботиночки с галошами. Конечно, никто из мальчишек так одет не был.

Кроме того, у Стасика был замечательный заплечный ранец – с ремнями, блестящий, новенький. Такого тоже не было ни у кого. У девчонок – портфели, у ребят – потрпанные дерматиновые полевые сумки с ремнм через плечо.

Но и это ещ не вс. Стасик был на удивление красив.

Матово-смуглое лицо, большие выразительные светлоголубые глаза с чтко обозначенными зрачками. А ресницы? Такие ресницы – длинные, загнутые вверх бывают только ещ у кукол с закрывающимися глазками. А соболиные брови, а члочка, как будто специально завитая изящною волной?

И вс-таки главной достопримечательностью его облика были губы – алые, полные, не иначе как клюквенным соком налитые. Нижняя губа часто под тяжестью собственного веса самопроизвольно опускалась вниз, и тогда обнажались его крупные, белые и будто бы синькой подсиннные зубы.

Так вот, как я уже сказал, Стасик во время уроков очень любил смотреть в окно, и глаза его в это время были отуманены тихой, совершенно непонятно по какой причине всплывавшей со дна души печалью. Нетрудно догадаться о том, что нижняя губа его в такие минуты сама собой отвисала вниз. Стасику делали замечание, и он, сделав брови домиком и прикрыв рот, с трудом переходил из мира грз в мир реальный. Напрягал внимание, слушал. Но вот проходила минута, другая, и взгляд его будто магнитом вновь притягивали небо, облака. Кого-нибудь другого уж давно бы отсадили от окна, но его не трогали.

Кончался урок, и почти все, кто находился в классе, срывались со своих мест и будто табун диких мустангов устремлялись к выходу, там, в проме двери, толкались и шпыняли друг друга, вываливались в коридор и с воплями и визгом мчались на улицу. В классе оставались Стасик Дундук да три-четыре до полусмерти влюблнных в него девчонки. Стасик изо всех сил старался их рассмешить, корчил рожи, обезьянничал.

Но вот после звонка красные и потные от беготни и возни ребятки расселись по местам, начинался ещ один очередной урок, и Стасик снова с затанной грустью смотрит в окно.

Однажды к нам на урок математики пришла вся важная из себя ттенька из РОНО, дабы оценить уровень усвоения предмета учащимися. Учительнице математики Капитолине Павловне ребятки придумали имечко – Капелька. Это было совсем не обидное прозвище и, надо признать, меткое и удачное, потому как Капитолина Павловна, небольшого росточка, кругленькая, всегда светилась изнутри каким-то добрым, чистым светом – точь-в-точь капелька на кончике сосульки при ярком весеннем солнышке.

Ттеньке из РОНО интересно было узнать, как ребятки умеют решать уравнения с двумя неизвестными. Капитолина Павловна вызвала к доске Стасика, ведь он числился в «хорошистах». Стасик долго напрягался, делал брови домиком, надувал щки, но с заданием не справился. Учительница нацелила ясный лучистый взгляд на меня. «Давай. Да уж не подведи», – говорил этот взгляд. Уравнение было совсем несложным, и я быстренько сделал вс как надо.

Ттенька из РОНО подсыпала ещ какой-то дополнительный вопрос. И тут я с ужасом заметил, как из дыры моего валенка, подшитого, но опять прохудившегося вылез кончик чулка. Совсем некстати, совсем не вовремя вылез. Тут надо сказать, пояснить, что зимой я с давних пор приспособился вместо носков

– где их взять, носки? – навивать на ноги старые мамины чулки, уже не поддававшиеся ремонту и штопке. Натянешь чулок чуть повыше щиколотки, оставшуюся часть обовьшь вокруг ступни наподобие портянки и – порядок, можно совать ногу в валенок.

После того, как я заметил этот предательски выбравшийся на волю из недр валенок чулок, от охватившего меня стыда я готов был провалиться сквозь землю. А надо было отвечать на вопрос этой толстой, важной ттеньки. Отвечаю, а язык во рту шевелится с трудом, сделался то ли суконным, то ли ватным. После Капитолина Павловна долго пеняла мне: «Ну, что же ты? Что с тобой случилось? Ведь вс правильно отвечал, а уж мямлил так, как будто каши в рот набрал…»

У Стасика в классе не было не только друзей, но и просто товарищей. Все почему-то сторонились его. Ведь большинство ребят было из семей с достатком ниже среднего. К их числу относился и я. От большинства я отличался одним тем только, что учился получше других. Вот это обстоятельство и послужило, как я думаю, поводом к тому, что однажды после уроков Стасик стал зазывать меня к себе домой, как он говорил, в гости. Но мне идти страшно не хотелось, и я долго всячески отнекивался, придумывал разные причины. Я понимал, конечно, что Стасик совсем другого поля ягода, и какое-то чувство отторжения интуитивно срабатывало внутри. И вс-таки, хоть и с большой неохотой, я уступил настойчивым уговорам.

Я не знаю, чья была инициатива пригласить меня в гости – то ли самого Стасика, то ли его родителей. Они, конечно же, знали о том, что вместе с их сыном учится некий паренк, зело усердный к учбе. Может быть, им хотелось, чтобы Стасик подружился с этим пареньком.

Не знаю.

По дороге Стасик без умолку вс что-то говорил, говорил, стараясь рассказать что-то веслое, смешное или умное, а я никак не мог поддержать разговор. Дома нас с ласковой улыбкой встретила мать Стасика, лицо е светилось неподдельным радушием. Она, видимо, отлучилась с работы специально для того, чтобы накормить нас обедом.

«Раздевайтесь, проходите». А это уже мне: «А что же ты валенки не снимаешь? У нас тепло. Стасик, подай-ка тапочки». И это был первый удар по моему самолюбию.

Дыры в валенках хоть и были кое-как залатаны, но снимать их прилюдно не хотелось из-за того, что на ноги опять были намотаны злополучные мамины чулки.

Ну, ладно, как-то вс-таки удалось освободить ноги от валенок, не показывая чулок.

Прохожу в комнаты. Ого! Их целых три, и все такие большие. А сколько света попадает в них через высокие, широкие окна, прикрытые полупрозрачными занавесями. И воздуха много, и воздух лгкий.

Мать Стасика усаживает нас за стол, накрытый белой в крупную синюю клетку скатертью. И тут же в середину стола ставит большую продолговатую посудину с ручками по бокам. А посудина дымится паром и благоухает такими аппетитными запахами, что у меня невольно начинается обильное слюноотделение.

Вот сейчас и будет из этой посудины по очереди хлебать. Но нет, не тут-то было. Перед нами уже стоят белые с цветочками по краям тарелки, а с боку положены металлические, поблскивающие бликами света ложки.

Таким же ярко поблскивающим половником нам что-то наливают в тарелки, а что – не знаю. И только много позже узнал я, что такая посудина называется супницей, а в тарелках у нас был самый настоящий украинский борщ. Отец Стасика родом был не иначе как с Украины, потому-то борщ и умели готовить здесь должным образом.

Да, борщ был поистине великолепен. Только вот ложки, хоть и красивые, а мелковаты что-то. И я, опасаясь ненароком капнуть на белоснежную скатерть, подкладывал кусок хлеба под е донце. Но ведь когда держишь в голове какую-нибудь мысль о плохом, это плохое обязательно и случится. И вот, вот оно! Большая фиолетово-красная капля украинского борща падает и живописно украшает белоснежную скатерть. И вслед за этим не менее красная краска обиды и стыда, а также обильный пот заливают мою физиономию.

Ну, что же, поделом, поделом тебе! Будешь знать, как ходить в гости к культурным людям. Ведь я в то время отродясь не видал никаких таких супниц, ни тяжлых, но мелких металлических ложек. У нас дома ели все из одной большой миски, что стояла посреди стола, и черпали по очереди, по кругу деревянными ложками с обгрызенными краями, но мкость ложек была хорошей.

Но если даже у кого-то и прольтся немного, никто на это не обращал ни малейшего внимания – стол не только что скатертью, кленкой-то редко бывал покрыт.

Видя мо крайнее смущение и даже испуг от случившегося казуса, меня стали успокаивать: «Ничего страшного! Не переживай и не расстраивайся. И со Стасиком такое бывает. Правда, Стасик? Вс отстирается…»

Ничего-то ничего, да ничего хорошего. Кусок в горле застрял, не проглотить. И аппетит сразу пропал… Но вот передо мной теперь уже на мелкой тарелке лежит не менее, чем борщ, благоухающая ароматным духом котлета с политой маслицем картошкой-пюре да сбоку ещ и зелный горошек. Рядом с тарелочкой лежат вилка и нож. Ну, вилка ещ куда ни шло, а нож-то зачем? Сижу, жду. На Стасика гляжу. А Стасик, придерживая котлету вилкой, отрезает от не ножиком небольшие кусочки и, улыбаясь и подмигивая мне, ловко отправляет их в рот. Да, тут нужна тренировка. У меня та ни за что не получится. И вс же пытаюсь. Куда же деваться-то?

Но вот, наконец, и чай. Чай в стакане с ажурным подстаканником, а к чаю пирожок с повидлом. Чай сладкий, пирожок сладкий. Не слипнется ли кое-где? Но это я, конечно, не вслух, а тихо сам с собою. А горячий чак-то. Вот в блюдечко бы перелить, тогда бы в самый раз, а блюдечка нет. Вс как-то не по-нашему.

Попросить блюдечко? Нет уж, сиди и жди пока остынет.

Стасик ждт, и ты жди.

Мать одевается, уходит. В дверях бросает Стасику:

«Ну, ты тут чем-нибудь займи гостя».

Мы переходим в другую комнату, ещ более светлую, ещ более просторную.

И вот Стасик принимается меня «занимать». В руках у него появляется мандолина, и сладкие дребезжащие звуки полились в окружающее пространство. Затем он играет на гитаре, на баяне, на аккордеоне и даже на балалайке.

Я знал о музыкальных способностях Стасика, он часто с сольными номерами выступал на школьных вечерах. И все ахали и охали: «Вот это да! Вот это талант!» И сейчас он, должно быть, ожидал моих возгласов восхищения: «Вот это да!» Однако я слушал его и про себя говорил: «Ну, играешь и играй. Молодец.

А мне этого не надо».

Я знал, что это не мо. У меня не было абсолютно никаких музыкальных наклонностей. Совсем мелким я пытался хоть что-нибудь изобразить на гармони, на балалайке, но все попытки оказались безуспешными.

Слава Богу, вовремя понял, что это не для меня.

Заметив мо полное безразличие к его игре, Стасик попросил: «Ну, вон пойди тогда включи примник». Да, но я и примника не видывал никогда и, естественно, не знал, как его включать. Дома у нас был лишь радиорепродуктор, и включить его не составляло никакой хитрости – повернул вертушок по часовой стрелке, и вот уже радио заиграло или запело, или заговорило. А тут столько всяких вертушков, кнопок, клавиш – поди разберись!

Мне вс более и более надоедала эта роль папуаса с Новой Гвинеи, и я вс более и более стал думать о том, как бы поскорее отсюда смыться. Стасик тем временем сам подошл к радиоле. «Давай поищем музычку!» Стал нажимать кнопки, клавиши, крутить туда-сюда вертушок. Но вместо музычки ящик извергал треск, писк, визг или же нерусскую речь. Стасик тяжко вздохнул: «Да ну е, эту дребедень». В примнике чтото щлкнуло, и вс смолкло.

«Давай лучше побесимся!» Он вскочил на диван и принялся на нм прыгать. «Давай, иди сюда!» «Но мы же сломаем его». «Ничего не сломаем, иди!» Нет, мне и беситься совершенно не хотелось. Тогда Стасик начал строить рожи, какие показывал девчонкам на переменках. Ну, это, брат совсем уж неинтересно. «Я пойду, пожалуй что, домой…»

В прихожей наматываю на ноги мамины чулки. «А это что такое?» Ага! Вот теперь Стасик эдакого никогда не видывал. «Это? Это обмотки. От деда достались. Он в гражданскую воевал. Чистеньких да гладеньких белогвардейчиков лупешил. Господинчиков всяких».

«А-а-а…»

Конечно, никакого такого деда у меня не было. Это уж я как-то на ходу придумал. Само получилось. Уж больно хотелось хоть чем-то да утереть нос, досадить чистенькому, гладенькому Стасику.

На улице собиралась наступить весна, но ещ не наступила. Собирался наступить вечер, но ещ не наступил. А воздух был уже по-весеннему влажный, сладкий. И я, наполнив до отказа лгкие этим чудесным воздухом, легко и споро, почти вприпрыжку пошл домой.

О том, что в гостях у Стасика я больше никогда не бывал, я думаю, говорить излишне.

А вскоре семейство Дундуков перебралось на жительство в Горький. Отец Стасика окончил аспирантуру и стал работать в одном из горьковских институтов.

_______________

После окончания школы группа ребят из нашего класса отважилась поступить в университет. В общежитии, где мы жили во время экзаменов, был буфет, и там можно было на скорую руку перекусить – взять бутылку кефира, колбасы грамм сто или сосиску, чай, пирожок, коржик. Как-то раз, стоял я в буфетной очереди, и вдруг взгляд мой зацепил один молодой человек, что сидел чуть поодаль за столиком. На него нельзя было не обратить внимание. Одет не просто хорошо, а красиво, элегантно. Синий, из тонкой шерсти хорошо отглаженный костюм, в тон костюму синяя рубашка выгодно оттеняли матово-смуглое лицо.

Великолепные, пышные, будто у эфиопа волосы зачсаны назад, а небольшие залысины ещ более чтко обозначают высокий рельефный лоб. Сидит молодой человек в небрежно задумчивой позе, и усталый взгляд вперил в одному ему только видимую даль. Печорин середины двадцатого века!

А я вс нет-нет да опять взгляну на него исподтишка.

И вдруг заметил как у него немного отвисла полная нижняя губа, и чуть обнажились крупные иссиня белые зубы. Наконец наши взгляды схлеснулись. Батюшки светы! Да это же Стасик Дундук! У кого же могут быть такие бесподобные светло-голубые глаза!

Встретились взгляды и тут же молниеносно отскочили в стороны. Оба, и он и я, сделали вид, что не знаем и никогда не видели друг друга. Ну, а что же, я должен был броситься к нему, заключить в объятья и возгласить: «Стасик! Неужели? Сколько лет, сколько зим!»

Стасик, об этом не трудно догадаться, очевидно тоже поступил в университет. А сидел в сторонке, просто ожидая своей очереди в буфет. Ну, не стоять же, право, ему среди всяких-прочих. Чего доброго ещ костюм помнтся или просто будет дурно пахнуть.

Я в университет тогда не прошл по конкурсу так же, как и ещ несколько моих одноклассников. Система отсева там была отработана чтко. Разумеется такое фиаско первоначально весьма ощутимо ударило по самолюбию. Но чем ни дальше шло время, тем больше я радовался, что вс получилось именно так. Господь Бог располагает, куда повернуть наши пути, и гораздо лучше нас знает, когда и как это сделать.

А Стасик? Я, конечно, не знаю точно, но мне думается, что он поступил. А кому же ещ и учиться в университетах, как не таким импозантным вьюношам, как Стасик Дундук?

… Прошло много лет. Больше полувека. И вот не знаю уж почему, но вспомнился вдруг этот самый Стасик. Разобрало любопытство, захотелось узнать, где же теперь Стасик, как сложилась его судьба. Я позвонил его ттушке, ей было за девяносто, но память и ум у не были ясные.

«Во-первых, не Стасик, а Станислав Игоревич».

«Да, но я же учился с ним в пятом, шестом классе и помню только Стасика Дундука. А Станислава Игоревича и в глаза не видел».

«Ну, может, и так. Может, вы и правы. Так вот, Станислав Игоревич был очень умным и очень талантливым человеком. К сожалению, рано умер. Он скончался в возрасте пятидесяти пяти лет».

После такого сообщения продолжать разговор мне почему-то показалось неудобным, и я так и не узнал на каком же жизненном поприще проявлял свой ум и талант Станислав Игоревич Дундук.

ЮРКА, ЗИНКА, ТУЗИК И Я — Валя, я пошла… Клава тыркает меня в плечо, а мне – ну, никак не хочется просыпаться, никак не хочется открывать глаза.

Наконец с трудом разлепив веки, гляжу вокруг, но ничего не могу понять.

— Куда ты пошла?

— В больничку пошла, в роддом… — Да ты что, не видишь что ли – на улице-то ночь, темень. Подожди хоть до утра.

— Нет, Валя. Уж не ждтся, родной. Пойду к тте Тане, она проводит меня. А ты уж смотри, хорошенько тут домовничай. Делай вс, как говорено.

Клава вышла на крыльцо, пошла в темени через дорогу к соседке тте Тане. Я закрыл за ней входную дверь на шпингалет. В конурке под крыльцом недовольный тем, что его потревожили, пару раз тявкнул Тузик. После ухода Клавы нас в доме оставалось четверо – Юрка, Зинка, Тузик и я.

Раздумывать над тем, что же нас ожидает в ближайшие дни, время было неподходящее. В окна глядела тмная ночь.

Спать, спать! Сил никаких нет, как хочется спать! И здраво рассудив, что утро ночи мудренее, я вновь брякнулся в постель.

*** Наутро слышу, как опять меня кто-то тыркает в плечо.

— Давай вставай, родной! Вставай, касатик!

Да что же это такое? Когда же мне дадут выспаться?

Сажусь на постель и опять никак не могу взять в толк, где же это я. Но вот в голове немного прояснилось. Да, да – я у Клавы, Клава ночью ушла в роддом, а будит меня соседка ття Таня.

— Я уж Зинку-то подоила. Молочко-то вон на столе.

А ты, родной, давай вставай, проводи е в стадо. Я бы и сама проводила, да делов-то невпроворот. А как сгонишь Зинку, Юрку буди. Молочка с хлебом поешьте, а потом уж и отведшь его в садик. Давай, давай, родной, поживее. А то опоздаешь, прогонят стадо-то… Встаю. Во дворе из рукомойника наспех умываюсь и, накинув петлю Зинке на рога, вытаскиваю е на улицу.

Зинка, растопырив задние ноги, упирается, не хочет идти. Но тут приходит на помощь Тузик – яростно тявкает и норовит ухватить Зинку за ногу. Той ничего другого не остатся как подчиниться.

А стадо уж пылит по дороге в самом конце Кербатова. Ещ бы немного помешкал, так и в самом деле опоздал бы. Пастух жогнул Зинку плетью, авансом дал ей понять, чтобы не вздумала хулиганить, и погнал не больно-то многочисленное собрание коров и коз в направление леса. У Зинки характер не мд, это я знаю, но вс равно мне стало не по себе, когда пастух приласкал е плетью так вот – ни за что ни про что, за здорово жившь.

*** Если уж мне не хотелось просыпаться и вставать, то что говорить про Юрку. Продрал глазнки и сразу в рв:

«Мама! Где мама? Хоцю к маме!» «На маме волки в лес уехали.» «А-а-а! У-у-у!»

В этом месте пожалуй что пора уже сделать коекакие пояснения. Юрка – это мой племянник, сын сестры моей Клавы. Юрка совсем ещ маленький, ему всего-то отроду два с половиной годика. Юркиного отца, Клавиного мужа, Григория Ивановича, или попросту Гришу, по линии военкомата направили на два месяца на так называемые сборы в Гороховецкие лагеря, чтобы он хотя бы немного понюхал пороху, поскольку срочной воинской службы по какой-то причине не проходил. Клава в это время как раз была на сносях, и когда оставались последние дни, никакого другого, более лучшего варианта не нашлось кроме того, как отрядить меня, двенадцатилетнего пацаннка, домовничать, то есть вести вс домашнее хозяйство, пока она, Клава, будет находиться в роддоме. «Не оставлять же на произвол судьбы малолетнего Юрку, козу Зинку да ещ и псика Тузика», - урезонивали меня.

Козе понятно, что мне это дело в середине лета было нужно – так и хочется сказать, как козе баян, да не многовато ли будет чести этой самой козе.

Однако, вернмся к Юрке. Он гнул свою линию:

— Мама! Хоцю к маме!

— Перестань ныть! Вот сейчас позову Тузика, и он тебе пипирку откусит.

Юрка затопал тоненькими, кривенькими ножками, волоснки его вспотели, взмокли, и на лбу мелким бисером выступил пот.

— А-а-а! У-у-у!

— Ну ладно, ладно. Не будем Тузика звать. Давай попьм молочка да будем в садик собираться.

— Не хоцю в садик! Хоцю к маме!

— А там машину тебе дадут. Бибику. Большую. Вот такую.

Перспектива заполучить и покатать большую бибику немного отвлекла Юрку от грустных мыслей, и я налил ему в стакан вс ещ тпленького козьего молока, вручил скрой белого хлеба. Разумеется, и сам не забыл выпить парного молочка с хлебцем.

А вот про Тузика-то – э-э-э! – чуть было и не позабыл совсем. Надо, надо и ему плеснуть молочка в плошку да хлебца туда покрошить.

*** В целях большей оперативности между нашим домом и Клавдиным в мо распоряжение было предоставлено транспортное средство – велосипед. На этом велосипеде постепенно один за другим выучились ездить все члены нашей семьи в количестве пяти человек. Не удивительно, что за это время велосипед поцеловал изрядное число столбов, побывал во множестве кюветов и канав, отчего оба его колеса имели форму цифры 8, вс в нм болталось, хлябало и скрипело, и тем не менее, как ни удивительно, велосипед вс ещ был пригоден к употреблению.

Я как самый младший в семье учился ездить на велосипеде последним, и поскольку был ещ мал, то ездил на нм просовывая правую ногу в пром рамы.

Ездить по-нормальному пока ещ не выросли ноги.

И вот, усадив Юрку на багажник, я везу его в садик именно таким вот манером – просунув ногу под раму.

Велосипед при такой езде мотается вправо-влево, вместе с ним вправо-влево мотается и Юрка, едва держась слабенькими ручонками за седло. При всм при этом он, раскрыв рот кошельком, ревт, как недорезанный пороснок.

Гражданки, встречающиеся нам по дороге, кричат мне вслед:

— Что ты делаешь, паразит? Убьтся ведь робнокот!

На кочках и ямках велосипед скачет, как козл, и Юрка орт ещ яростнее. Понять его можно, на железяке багажника сидеть ему, мягко говоря, не оченьто комфортно.

И опять мне вдогонку летят негодующие возгласы:

— Калекой робнка-та сделашь!

Сопровождающий нас Тузик, не жалея сил лает на этих советчиков, как бы говоря: «Не суйтесь! Не ваше собачье дело!»

Наконец, я и сам понимаю, что риск сделать Юрку калекой весьма велик. Вылезаю из-под рамы и иду пешком, держа велосипед за рога. Юрка по-прежнему на багажнике, но его уже не мотает так из стороны в сторону, да и дорожку я выбираю где поровнее.

И вот мы в садике. Меняем ботиночки на тапочки – в садике в уличной обуви ходить нельзя. Поскольку мы заявились почти что первыми, Юрка и в самом деле к своему и моему удивлению завладел большой, красивой «бибикой».

*** Вот уже два дела сделано – коза отправлена в стадо, а Юрка в садик. Теперь надо съездить домой и сказать маме, что Клава ночью ушла в роддом. Мама, услышав эту весть, всплскивает руками: «Ах, батюшки! Господи милостивый! Помоги, пособи ей в благополучном разрешении. Сходить узнать – как она там. Вот сварится супишко и сбегаю. Да ведь вот хоть разорвися – в огороде делов-ту выше головы. Картошка ещ не вся окучена. Земля сухуща, поливай хоть каждый день.

Земля суха, а трава вс равно лезет недуром. Силушки моей уж не хватает…»

Супишко сварился. Мама, осенив себя крестным знамением, пошептав: «Пресвятая Дево Богородица, превеликая наша заступница, помоги, пособи…», уходит.

Тузик во вс это время смиренно лежит в уголке, как его и нет. Когда супишко боле-мене остывает, половником черпаю со дна погуще, где побольше мясной тушнки, накладываю Тузику в черепеню. О, кто бы видел с какой благодарностью поглядел он на меня своими чрными, готовыми выпасть, глазами.

В один момент оформил порцию и смотрит, а не обломится ли ещ? Черепеньку вылизал так, что и мыть не надо.

— Ах ты, прохиндей! Хватит. Заморил червячка и ладно.

Тузик вс понял и снова свернулся калачиком в углу — Пойдм-ка лучше сходим с тобой в огород, посмотрим какая там обстановка.

Тузик – небольшого росточка псик – дворняжка, но умненький, шустренький. Шрстка белая в чрных пятнах-кляксах, ушки оба чрные. Спит Тузик – и ушки опущены. Если ему что-то объясняешь или просто с ним говоришь, головку сделает немного набок и одно ушко навострит. И только в минуты особого напряжения внимания или злобы оба уха стоят сторожком.

Тузик живо откликнулся на мо предложение. «В огород – так в огород. Кто бы спорил, но не я» - и Тузик вприпрыжку на трх ногах устремляется вперд. На трх

– это для понту. Гляди, мол, как мы умеем и учись.

У мамы в огороде, как всегда, вс обихожено, везде порядок. Ну, может, уж не идеальный, так ведь поди кто управься с таким усадищем – 25 соток! Поживиться, правда, тут пока ещ особо нечем. Едва-едва разыскал один разъединственный огурчик, зато такой ли крепенький, такой ли ядрный – так и крякнул, так и хрупнул на зубах. Нет, Тузик, ты такой не будешь. Это тебе не понравится.

А вот и мама пришла. Глаза радостью светятся.

— Разрешилась Клавка-то. Парнишонку опять принесла. Только черноголовенькой. В не, видать.

Теперь что? Дней пяток там побудет да и домой придт.

— Ого! Это мне целых пять дней там и торчать?

Знаешь ли, Юрка-то какой облай? А Зинка-то блудня, таких-то, наверно, больше во всм свете нет. Иди вот сама да и домовничай там.

— Давай, давай. А ты за меня вот тут в усаде будешь управляться. Ладно, дурака-то не валяй. Скоро вот да и обедать будем. А что-то это супу-то вроде как убыло?

Ты уж ел что ли? Нет? Куда же он делся?

После обеда мы с Тузиком отправляемся купаться на Волгу, и радости его нет границ.

*** Однако вс хорошее почему-то очень быстро кончается. Не хочется, конечно, домой, но что делать – надо. Там, дома, велосипед. Надо Юрке наладить на раму что-то вроде сиделки. И вот, вернувшись домой, отыскал в чулане старую фуфайку, оторвал от не рукав, обернул и пришпандорил его бечвкой к горизонтальной трубе рамы. Хорошо, мягко теперь будет Юрке!

И правда – вот везу я его из садика домой, и он уже не орт. Совсем другой табак! И прохожие граждане, хоть и оглядываются на нас, хоть и качают сокрушнно головами, однако возгласов возмущения почти не слыхать.

Дома – имеется в виду дома у Клавы – Юрка снова куксится.

— Где мама? Хоцю к маме!

Надо его чем-то занять, чем-то отвлечь от этой назойливой мысли.

— Ну, давай порисуем. Вот смотри какой хороший карандашик. Давай нарисуем домик. Не хочешь домик?

Ну, давай человечка. Вот гляди: точка, точка, запятая – вышла рожица кривая. Ручки, ножки, огуречик – вот и вышел человечик. На карандашик.

— Не хоцю калядасик. Хоцю лябаськи.

— Какой ещ тебе лябаськи? Я почм знаю, что за лябаська.

— Хоцю лябаськи! А-а-а! У-у-у!

И рот у Юрки опять открывается будто кошелк. И слзы ручьм, и волоснки мокрые от пота. Едва-то едва догадываюсь, что он хочет колбаски. В подполье в кастрюле есть шматок колбасы. Отрезаю кружок и кладу на скрой хлеба. Ешь. Но Юрка хлеб протягивает мне – ешь сам, и колбасу уминает без хлеба.

*** У Клавы есть часы-будильник. Большие чрные стрелки, если поглядеть на них бегло, так вроде и не двигаются совсем. Но это очень обманчивое впечатление. Они двигаются да ещ как! Стадо приходит в Кербатово около семи. Так вот сейчас на часах и есть около семи, и надо быстренько, во все лопатки чесать встречать козу Зинку.

Беру Юрку за хиленькую ручонку, но он никак не поспевает за мной. Рот кошельком и… и как всегда: «Аа-а! У-у-у!» Приходится вскидывать его на закорки и уж не идти, а бегом почти что бежать. Тузику отчего-то весело, и он шариком катится впереди.

Все встречают скотину с кусочком посолнного хлеба, а у меня и нету. Но и Зинки-то что-то не видать.

Вот уж и вс стадо разобрали, а Зинки нет как нет. И пастух уж ушл. Сердчишко мо что-то захолонуло, и кишки в животе будто в вервки свивает. Что делать?

Ведь забрела, наверно, блудня такая, в чей-нибудь огород, но как теперь е найти? Да, пастух с самого утра угостил е плетью видимо не зря.

— Тузик! Давай помогай!

Тузик повернул голову немного набок, приподнял одно ухо. Весь внимание – я слушаю и жду приказаний.

Даю Тузику понюхать вервку в том месте, которое обычно накидываю на рога.

— Зинку ищи! Зинку!

Тузик два раза чихнул, то ли от того, что вервка пахла псиной, то ли тем самым хотел прочистить нюх, а может просто хотел сказать – «понял!» Ушки его вскинулись вверх, и вот он стремглав ринулся вперд.

На задах Кербатова большие усады, и только малая часть их занята под огороды, а за огородами высокая, густая трава. Но в траве козу вс равно бы заметил. Она, блудня, шастает где-то в буйных зарослях то ли вишни, то ли сливы, то ли терновника. Вот и попробуй там е разыщи.

Тузик время от времени останавливается, поднимает нос кверху, понюхает с одной стороны, с другой – и снова на поиски. И вот наконец он заходится звонким, радостным, заливистым лаем.

— Нашл! Нашл негодяйку! Ну, молодец! Ну, умник!

Вот помощник, так помощник! Нет, не зря ты хлеб ешь!

Бегом бегу туда, к Тузику. У козы есть намерение смыться, но помощник мой на корню пресекает е планы. Нет, уж теперь не уйдшь, голубушку.

Накидываю вервку на Зинкины рога и на короткой тяге тащу е в прогон, а потом и на дорогу. Когда Зинка упрямится, Тузик сзади победным лаем подгоняет, подбадривает это блудливое создание. И коза, опасаясь за целостность своего переполненного вымени, наконец смиряется со своей долей. Сила силу ломит! Зинка!

Сколько нервных клеток в мом совсем ещ юном организме погубила ты навеки своим поведением! Я и сейчас ещ очень хорошо помню твои янтарно-жлтые глаза с продольной щлкой зрачка. С виду поглядеть так самая обыкновенная глупая коза. Ага, глупая! Как бы не так!

Ну, ладно. За давностью лет прощаю я тебе все твои проделки.

Доставляю Зинку в е хлевец, и ття Таня уж тут как тут, пришла е подоить. Зинка послушно стоит, но видимо из-за того только, что полная, тяжлое вымя ей в обузу. А может ття Таня слово какое знает.

— Ну, вот, подоила. Пейте. Если скиснет, простоквашу ешьте. А не то, творожку вам из простокваши сделаю.

День незаметно, постепенно превращается в вечер.

Мама наказывала к вечеру полить у Клавы хотя бы огурчишки, а то ведь сдохнут. За двором стоят две железных бочки с тплой, нагревшейся за день водой.

Воду я наносил в них, ещ когда Клава была дома.

Поливаю огурцы, морковку, ещ какую-то дребедень.

Вот нашл хорошенький, крепкий огурчик, вручил его Юрке.

— Не хоцю! Хоцю лябаськи!

И как всегда – рот кошельком. «А-а-а! У-у-у!»

— Ах, ты ныла кость. Какой ещ тебе лябаськи?

Пойдм спать — Не хоцю спать! Хоцю лябаськи!

Длинным показался этот первый день моего домовничанья, но вот закончился и он. Юрка, устав реветь, с последними, тихими уже, всхлипами уснул в своей кроватке. Я тоже пытаюсь уснуть. Пытаться-то пытаюсь, а перед закрытыми глазами сами собой встают то Зинкины жлтые буркалы, то Юркин широко разверстый рот. Ага, не хватало ещ, чтобы и во сне любоваться этими прелестями. Нет уж, спасибо. И Тут вспомнился Тузик, чтко нарисовался в памяти и заслонил собою прежние картинки. Сразу спокойно и тепло стало на душе. Ах ты, мой дружок! Ах ты, умница-собачка!

*** — Давай вставай, родной! Вставай, касатик! Я уж Зинку-то подоила.

Начался второй день моего домовничанья. А всего их было пять. Чем-то они походили друг на друга, чем-то отличались.

Помнится, как в один из дней после того, как я отвз Юрку в садик, по радио разучивали задорную детскую песенку:

На пятрки я учусь, я учусь.

Я мальчишек не боюсь, не боюсь.

Я полы подмету, вымою посуду, И воды принести я не позабуду.

Вс сумею, вс успею, Вс сумею сделать!

Если бы вс это не про девчонку, так как раз бы про меня.

Помню, в садике был выходной, и мне целый-то день пришлось вожжаться с Юркой. Пошли мы с ним в Кербатовский овраг. По краям оврага росли высоченные старые вязы, тополя, берзы. А в тех местах, куда достигало солнышко, по склону росла алая душистая земляничка. Юрке очень уж понравилось разыскивать в траве сладкие ягодки и тут же отправлять их в рот.

Внизу оврага бежала хрустально-чистая родниковая вода. В одном месте был сделан деревянный лоток для того, чтобы воду можно было набрать в ведро или просто так попить. И мы набирали в пригоршни эту вкуснейшую ледяную воду и пили. Но немного, немного. Много нельзя – горлышко заболит.

А потом спустились в самый низ, Волге, где пологий берег заканчивался светлою полосой чистого горячего песочка. Грелись на этом песочке, пускали по воде «блинчики» плоскими камушками. Юрку не вытащить было из воды. У самого берега она была тплой и ласковой.

Ну, а как нравилось шнырять туда-сюда по оврагу Тузику, как он рад был искупаться вместе с нами, об этом и говорить нечего. Искупавшись, он судорожным движением тела он стряхивал с себя воду, будто из душа обдавая нас с Юркой миллиардами брызг, ярко вспыхивавших на солнце, и Юрка хохотал от удовольствия.

По вечерам мы втром, Юрка, тузик и я, встречали козу Зинку, и она понемногу стала к этому привыкать.

Мягкими, замшевыми губами она с благодарностью и с осторожностью принимала из моих рук кусочек подсолнного ржаного хлеба.

*** На шестой день вернулась из больницы Клава. В руках у не был маленький сврточек, из которого выглядывала маленькая розовая рожица. Рожица морщилась, куксилась, кряхтела, и время от времени на ней открывался маленький красный «кошелк». Это и был произведнный Клавой на белый свет новый человечек, которому предстояло расти, расти и расти.

Время от времени я навещал Клаву, чтобы хоть чемнибудь ей помочь. Когда я приходил, Тузик лежал около крыльца, отвернув голову в сторону и глядел куда-то отрешнным, равнодушным взглядом. Я приседаю на корточки.

— Тузик! Ты что, шельма!

И вот Тузик, не в силах более выражать ноту обиды за то, что я ни за что, ни про что оставил, покинул его, с визгом бросается ко мне, лижет руки, щки, нос своим горячим шершавым языком.

— Тузик, я не могу с тобой жить, у меня есть свой дом. Но я же люблю тебя, дуралей. Понял?

Тузик смущнно и досадливо чихает пару раз – «понял».

Где-то через месяц вернулся с военных сборов и Григорий Иванович. За время пребывания в военных лагерях он сильно загорел, будто бы с какого-нибудь южного курорта вернулся. Посвежел и даже как-будто помолодел. В общем прибыл преисполненным новых сил и возможностей, и потому, недолго мешкая, произвл на свет ещ одного, третьего по счту, наследника.

ЛАГЕРЬ, ИЛИ СУДЬБА Б АРАБАНЩИКА

Валентина Константиновна, наш классный руководитель, долго смотрела на меня каким-то поособенному значительным взглядом, на губах е играла загадочная улыбка, и, наконец, будто букет цветов вручила:

— Поедешь в Артек!

— В Артек?! Я?!

— Ну, не я же.

Тут у меня в зобу дыханье спрло, но не от радости, а от неожиданности, от испуга почти.

— А почему я? Других-то что – нету что ли? И зачем я туда поеду, мне и тут хорошо.

— Ты что, чудак? Впервые – ты понимаешь это – впервые на наш район пришла всего одна путвка. Ты знаешь сколько желающих было заполучить е?

Василию Ивановичу все пороги обили. А ты… «тут хорошо!»

— А чего я там буду делать?

— Как чего? Учиться, отдыхать. Здоровья будешь набираться. Это же – Крым, юг, море!

— Так а что я – чахоточный что ли?

— Не чахоточный пока, а вс равно вон какой-то бледно-зелный.

Я исподлобья с укоризной глянул на Валентину Константиновну.

— Ну, ладно, ладно. Не злись. Ведь не я же тебя посылаю. Педсовет так решил. И тем, кто пороги Василию Ивановичу обивал, он так и объяснял – я сам ни чего не решаю, педсовет будет решать.

Валентина Константиновна сделала паузу, видимо раздумывая, рассказать мне или нет о том, как проходил этот педсовет. Вс-таки решила рассказать, только вполголоса, тем самым давая понять, что это не для разглашения.

— Созвал Василий Иванович педсовет и говорит – так и так, на нашу школу выделили путвку в Артек, и нам надо послать лучшего ученика из шестых классов.

Я посмотрел журналы успеваемости. Лучшей кандидатуры, чем Лукин Валентин из шестого класса «Б», не нашл. Кто за то, чтобы послать Лукина Валентина во Всесоюзный пионерский лагерь Артек, прошу голосовать. А сам уже заранее руку поднял.

Единогласно. Переходим к следующему вопросу.

Вот так вот дело было. А ты ещ тут кочевржешься.

Да, чуть не забыла. Василий Иванович назавтра приглашает к себе в кабинет маму твою. После обеда.

Скажи ей, не забудь.

___________ Выхожу из класса, а по коридору – лгок на помине!

– шествует не кто-нибудь, а сам Василий Иванович собственной персоной. Тело его – крупное, широкогрудое и широкоплечее занимает довольно значительную часть коридорного пространства. И идт он крупным, размашистым шагом. Плы светло-серого пиджака расстгнуты и развеваются по сторонам будто наполненные ветром паруса пиратской фелюги. Какойнибудь из школяров-сорванцов вывернется нечаянно изза угла, тюкнется об Василия Ивановича и тут же отлетает в сторону, будто горох от стенки. А Василий Иванович даже и внимания не обратит на такую мелочь.

Идт и улыбается каким-то своим приятным мыслям и будто не видит ни кого.

С учителями, понятное дело, здоровается. А ученикам иногда кивнт, а иногда – и так сойдт. Их много, учеников, всем не накиваешься, голова отлетит.

Вот и меня не замечает. Да он и не знает меня вовсе.

Ведь он ведт историю в старших классах. И мою кандидатуру в лагерь определил чисто эмпирически – по отметкам.

И тем не менее, прежде, чем принять окончательное решение, он направил к нам домой некую комиссию – завуча, классного руководителя и старшую пионервожатую. Комиссия пожаловала как-то врасплох, знать бы, так прибраться вс же хоть немного.

Комиссия как зашла в избу, так и, мягко говоря, оторопела. Спртый воздух да ещ и с улицы хорошо, должно быть, шибанул им в нос.

Мама рассадила их, кого на табурет, кого на скамейку – добро жаловать! А если бы ещ один человек пришл, так и посадить не куда.

— Так это вот тут вы и живте?

— А где де ещ, родная моя, нам жить? Чай, не на воли. Морозно на воли-то.

— Сколько же вас человек в семье?

— Сейчас-то что, сейчас послободнее. А бывало ввосьмером тут обиталися. Баушка, мы с отцом да робят пятеро. Баушка с отцом померли, старши детки кто замужем, кто женился. Теперь послободнее… — Да ведь где-то же спать надо. Где тут спать-то? А кто где. Кто на полу, кто на печи. Летом вот гоже. Все робячишки на сенницу спать забираются. За стеной вон передня изба, да на зиму запечатывам. Там галанка одна

– поди-ко протопи. Сколько дров-ту надо… — Ну, а где же ваш отличник уроки-то учит?

— Как где? Чай, вон стол. За столом и учит.

— Да… — А что это вам наш-от стол не ндравитца? Чистой.

Кажну суботу ево косарм скоблю.

— Оно и видно. Столешница-то вон как волны в море.

— Ну ток, мила моя, ему, столу-то сто лет в обед.

Могт ещ при царе-косаре купленой. А Валька-то, коли чего письменно делат, дак кленку на стол-от постилат.

Нет, уж зря-то нечего говорить – он у нас вакуратной.

Книжки все газеткой обложены, год пройдт, а оне у ево как новы. Хоть опять по им учис.

— А вот у вас в уголке иконки, лампадка горит. Вы верующая?

— Знамо верующа. А как жо?

— И в церковь ходите?

— Где ноне церкви-те? В Катунках останну церковь и ту сломали. Куды ходить-то? Так уж – утром лоб окстишь да и ладно… — А ученик?

— Што ученик? Ученик как в первый класс пошл, так и… крестик сняли. Тут октябрыты, тут пионеры.

Щас врем друго, жись друга. Мы – стары, нас не переделать. А ему в севодняшней жизни жить. А время, родны мое, переменчиво. Могт опять и на то, что было повернтца. Одному Богу это токо ведомо… Вот попереглядывались учителя, губками пожамкали да и удалились восвояси. Чего уж они там доложили Василию Ивановичу, это, как мама говорила, одному Богу известно. Но трудно было не понять, что в семье, где они побывали, материальных излишеств нет.

____________

Ну, что же – пришл час идти маме на прим к директору школы, к Василию Ивановичу.

Прибарахлилась маленько, жакетку плисовую одела, платок вязаный да чсанки с галошами.

Сижу, книжку читаю, жду е возвращения, а у самого кошки на сердце скребут. Вернулась наконец. Я сразу с расспросами – что да как?

— Да погоди. Чай, дай раздеться-то. Што, што… Пришлос уж соглашатца. Это, грит, ему как награда больша за учбу.

Немного раздышавшись, стала рассказывать и поподробнее.

— За ручку поздоровкался. Усадил за стол. Как, спрашивал, вам имя-отчество. Большо спасибо, грит, Марья Дмитревна, что такова хорошева да умного сына воспитали. Поедет он у вас на юг, к морю, в пионерский лагерь.

А я ему – спасибо, конешно. Только ведь он у нас нигде не бывал, ничего не видал. Может, уж кого другова послать, кто побойчее, а ему и дома гожо.

Передрнуло его – ну как же вы не поймте? Знаете ли сколько желающих приходило ко мне с просьбой – их деток направить?

А у меня сердечушко-то вот болит, вот ломит – силы нету. Говорю ему – так вот и посылал бы их, желающих… Ну, вс же кое-как уговорил вроде. А потом и говорит – там ведь вс бесплатно. И жиль, и пропитание, и оджа тамошня, казнна. Вам надо будет токо за проезд заплатить. Вот тут уж я снова напопятну

– да где же я эдаки-те деньжищи возьму, ты што, родной? Чай у меня кажна копейка на учте. У тебя вот скоко деток-ту? Одна дочка? Вот то-то. А у меня их пятеро робят-ту. Отец-от умер – Вальке-то всего шесть годов токо было. Всех надо обуть, одеть, накормить.

Вы, чай, поди, обое работаите – и сам, и жона? Вот тебе никак и не понять. Знашь ли каку мне пензию-ту дают?

Скажи курицам – и оне засмеютца. Так что, родной, давай-ко ково другова посылай. Кто просился у тебя, те пускай и едут. А у меня денег нету.

Порзал, порзал он на стуле. Стул кряхтит, он кряхтит. Хлопнул рукой по столу – ладно, грит, найдм денег на поездку.

Ну, что делать-то? Пришлос уж соглашатца… Такие вот дела… Да. Вс обговорено, вс решено. А с того дня у меня на душе становилось вс более тревожно и неспокойно.

Ну, вот сил никаких нет, как неохота никуда из дома уезжать!

____________

И вот – дорога! В дороге, по правде сказать, и хорошего-то ничего не было. Посудите сами, трое суток безделья и скуки – это вам не баран начхал. Ведь мама права была – отродясь я из дому никуда не отлучался даже и на неделю. А тут – один, неизвестно куда и на целых два месяца.

До Горького меня провожал старший брат. В день отъезда нам надо было прийти в районный Дом культуры к 6 часам утра. В ночь, в темень мы прлись из одного конца послка в другой. Как раз в этот день до Горького отправлялся автобус-шарабан с комсомольцами-добровольцами, они ехали осваивать просторы целинных земель.

Вс было так, как пелось в популярной в то время песне:

Мы пришли чуть свет Друг за другом вслед.

Нам вручил путвки Комсомольский комитет.

Едем мы, друзья, В дальние края, Станем новослами И ты и я!

Хмурые, невыспавшиеся, видимо, изрядно поддавшие накануне отъезда комсомольцы получали в фойе Дома культуры путвки и с чемоданами, с узлами и мешками с великим трудом забирались в фанерный шарабан-автобус.

Мы с братом были вроде довеска к этой команде, и когда мы самыми последними втискивались в эту колымагу, все места были уже заняты и весь проход завален и заставлен поклажей отважных целинников.

Брат ещ кое-как примостился сбоку на сиденье, а мне пришлось искать место среди мешков, узлов и чемоданов. Насилу-то насилу угнездился, но всю дорогу, как бы я ни поворачивался, чтобы занять позицию поудобнее, вс равно что-то жсткое и острое впивалось мне то в спину, то в бок, то в ягодицу. Что уж там было в мешке – не знаю, должно быть, табурет вверх ножкам. Автобус – совершенно холодный, климат в нм точно такой же, как на улице. Но поскольку подо мной внизу был ещ и дырявый, щелястый железный пол, то и снизу сифонило самым немилосердным образом. А ехали до Горького довольно долго, никак не меньше трх часов, и как я умудрился не простудиться и не заболеть – это просто удивительно.

Брату в Чкаловске, видимо, объяснили куда меня надо доставить. И вот я сижу в обширном помещении какого-то правительственного здания в глубоком и мягком кожаном кресле под развесистой пальмой.

Пальма произрастает из огромной бочки, а листья е вверху чуть ли не упираются в потолок. Шурка наигранно ободряюще поглядел на меня: «Держи хвост пистолетом!» И ушл – ему ещ каким-то образом надо было добираться домой.

Точно так же, как и я, в мягких креслах сидели ещ три мальчика, прибывших из других районов. Им так же, как и мне, велено было сидеть и ждать. От нечего делать я стал исподтишка разглядывать их. Один сухощавый, медно-рыжий, весь в крупных тмных веснушках. Веснушки не только на лице, но и на шеи, на руках. Очень серьзный паренк, молчит, слова не выронит. Позже я узнал, что звать его Коля Маслов.

Второй – Саша Суханов, круглолицый и сам кругленький, улыбчивый. Подойдт и пытается о чм-то заговорить, но тут же и забудет о чм. Смутится и снова сядет в кресло.

Третий мальчик – Костя Савин показался мне какимто странноватым. Вскочит с кресла, ходит взад-вперд и бубнит по слогам: «Не-го-дяй!» Не-го-дяй!» У меня даже закралось в голову такое сомнение – уж нормальный ли мальчик-то? Так ведь ненормальных, должно быть не посылают в Артек?

Вечером к нам, будто птица, прилетела бойкая, суетливая девица: «Я – ваша сопровождающая». И мы отправились – куда? – да на вокзал, конечно.

А дальше – двое суток нестерпимо скучной и нудной дороги. Поезд – та-та-та, ти-ти-ти – вс катит и катит на юг. За окном то медленно-медленно проплывают, то вдруг покажутся и сразу пропадут самые разнообразные пейзажи – бескрайние, пока ещ наглухо укрытые снегом поля, далкие перелески и леса, большие города, овеянные дымами из высоченных труб, сла с полуразрушенными церквушками. Вот поезд громыхнт под гулкими фермами железного моста через речку, вдруг гул стихнет и вновь он вынырнет на простор.

Однако глаза устают смотреть это бесконечное кино, вс больше и больше застит их пелена никак не утихающей тоски по дому. Смежишь веки да и усншь сам не заметишь как. Просншься, а поезд за это время

– ого, сколько километров отмахал! И пейзаж за окном совсем другой, средь белых полей большие чрные прогалины виднеются. Вдали голубеют ленточки рек, освободившихся от ледяных оков. А вот уж и совсем поля чрные, и по ним ползают жучки-трактора.

На другой день утром очнулся от сна, а поезд выстукивает вс ту же музыку – та-та-та, ти-ти-ти.

Кому-то свистнет на повороте, резко, визгливо, а кому – Бог его знает, не видно… В окно выглянул, а там – маленькие, будто детские игрушки, беленькие хатки. И деревья вокруг хаток на наши не похожи. Ого! Да ведь это уже никак Украина! Наша сопровождающая время от времени заглядывала к нам в купе – ежели желаете мороженого, соберите деньги, и я вам куплю. Ежели желаете лимонад, соберите деньги, и я вам куплю.

Самим на перрон, на платформу строго запрещается!

Перед стоянкой в большом городе опять появится – в туалет во время стоянки ходить нельзя, в тамбур выходить нельзя. Вс ясно? Вот и прекрасно!

Около обеда по вагонам проносили борщ, и аромат его был так соблазнителен, что мы все четверо решили поесть горяченького. Борщ в металлических блестящих суднах ив самом деле оказался отменно вкусным. Ведь нам в Горьком выдали только бумажные пакетики с так называемым сухим пайком – булочка, пачка печенья, два яблока и шоколадка. И вс. И это на два дня!

Заглянула сопровождающая:

— Ну, что? Молодцы! Хвалю за инициативу! Борщ – это сила!

И опять исчезла. Куда она исчезала – одному Богу только ведомо… После борща и в животе и на душе стало потеплее. И ребятки разговорились. Познакомились, узнали кто откуда.

… На следующее утро сплю на своей верхней полке сладко-сладко, девятый сон доглядываю, а меня кто-то настойчиво тыркает в плечо – гляди! На что глядеть?

Ну, посмотрел вс же в окошко, а там – вода рядом совсем. И в другом окне, что напротив, в коридоре – тоже вода. Что за чудо? Слева – море, справа – море. Э, да это же оказывается Перекоп, перешеек, соединяющий Крым с материком.

В купе появилась наша сопровождающая:

— Ребята! Смотрите – Перекоп!

______________

В Симферополе наш довольно утомительный железнодорожный вояж закончился, невдалеке от платформы на привокзальной площади нас ожидал автобус, за лобовым стеклом которого красовалась табличка – «Артек». В автобусе уже сидели несколько мальчиков и девочек, они прибыли вс тем же поездом, но оказались порасторопней нас. Да и вагон, в котором мы ехали, оказался чуть ли не в самом хвосте.

Уселись? Уселись! Едем? Едем! Часа через три мы добрались до конечного пункта. Вот тут, эти здания, на целых два месяца будут для нас и домом, и школой, и много, много чем ещ.

— Девочки, за мной!

— Мальчики, за мной!

Через минуту мы, мальчики, оказались в довольно мрачноватом помещении, где нас попросили раздеться и тут же быстренько и ловко остригли «под нуль». Коля Маслов, оказавшись без рыжей шевелюры, с одними только веснушками стал совсем уж смешным. Да ведь и мы, все остальные, должно быть, выглядели не лучше.

Тут же, за стенкой – душевая. В душевой – цементный пол, стены, давно не видевшие свежей краски. Трубы с вентилями «хол» и «гор» прямо у стен, и никаких тебе душевых кабинок. В душевой, мягко говоря, прохладно. Тусклый свет падает откуда-то сверху. И вот – только этого не хватало! – костлявая, страховидной наружности ттенька расхаживает хозяйской поступью по просторному помещению. На ней, будто на вешалке, висит серый халат, калоши на босу ногу. Она то у одного, то у другого выхватывает мочалку, мыло и трт спину. Бесцеремонно нагибает голову и трт меж ягодиц. Криво ухмыляясь, не забывает разглядеть у каждого фасад.

— Уши, уши хорошенько мойте! Я проверю!

Под горячим душем тело мало-помалу согрелось.

Из душевой вышли в другую дверь, в другую комнату. Там на длинном столе лежала уже казнная, артековская одежда – трусы, майки, белые рубашки, полуспортивного покроя костюмчики, ну и конечно же

– галстуки. Подразобрались, кому что подошло по росту.

— Вс, ребята! Теперь вы артековцы!

У меня как-то самопроизвольно проскочило в голове не «артековцы», а «архаровцы».

— Теперь – за мной! Шагом марш – в столовую!

В столовой все мальчики-артековцы показались мне совершенно одинаковыми, будто огурцы с грядки, и только вот размером один чуть побольше, другой чуть поменьше. Девочек от мальчиков можно было легко отличить, ведь их, слава Богу, наголо не остригли.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«Дата: 18.04.2013 г. Класс: 2 "Б" Учитель: Подлесная Татьяна Сергеевна Форма: Внеклассное занятие Тема занятия: Дружба Цель: получение ценных знаний о дружбе и углубление представлений учащихся об общечеловеческих ценностях.Задачи: Предметные: сформулировать понятие дружба;формировать положитель...»

«СЕНТЯБРЬ 2014 год №1 ПЯТНАШКИ Познавательно – развлекательный Муниципальное бюджетное журнал для всей семьи дошкольное образовательное учреждение детский сад №239 г. Челябинска Пятнашки – это популярная головоло...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ "СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА № 49 С УГЛУБЛЕННЫМ ИЗУЧЕНИЕ ОТДЕЛЬНЫХ ПРЕДМЕТОВ" Г. БЕЛГОРОДА Конспект урока по литературному чтению...»

«ТЕСТЫ И ОБЗОРЫ Человек против машины Насколько важно осязание? Возможность воспринимать мир посредством собственной кожи пока остается нашим преимуществом перед роботами. Однако благодаря новым технологиям эти ощущения скоро станут доступны и машинам. ЧЕЛОВЕК против МАШИНЫ Цикл О щупывая все вокруг, дети открывают для себя мир: пластиковые игрушки,...»

«МАДОУ "Белоевский детский сад" Кудымова Людмила Васильевна Средняя группа "Земляничка"1. Общие сведения педагога 1. Ф.И.О. Кудымова Людмила Васильевна 2. Дата рождения 26.06.1958г 3. Образование (что закончил, в каком году, по какой специальности, присвоенная квалификация ) Кудымкарское педагог...»

«БАТУРИНА Надежда Викторовна НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКИЕ ИСТОКИ ТВОРЧЕСТВА Л. ЛЕОНОВА 20-Х ГОДОВ Специальность 10.01.01 -русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Челябинск 2000 Работа выполнена на каф...»

«Ишимова И. Н.РЕАЛИЗАЦИЯ СОВМЕСТНОГО ПЕДАГОГИЧЕСКОГО СОДЕЙСТВИЯ СТАНОВЛЕНИЮ ОБЩЕНАУЧНЫХ ПОНЯТИЙ В ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ ВУЗА Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2007/1/47.html Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассмат...»

«Адаптация к детскому саду. Как помочь ребенку? Подготовка ребенка к детскому саду, как ускорить привыкание Кажется, еще вчера ваш малыш делал свои первые шаги. Время летит незаметно, и вот уже маме пора выходить на работу — а это значит,...»

«УДК 796.015.68 ОЦЕНКА НЕРВНОЙ РЕГУЛЯЦИИ МОТОРНОЙ АКТИВНОСТИ ПРИ СТАБИЛОМЕТРИЧЕСКОМ ОБСЛЕДОВАНИИ Гимазов Ринат Маратович кандидат педагогических наук, доцент Булатова Галина Анатольевна кандидат педагогических наук, доцент Сургутский государственный педагогический университет г. Сургу...»

«КОНФЛИКТЫ В МОЛОДОЙ СЕМЬЕ Фролова Анастасия Сергеевна Тульский государственный педагогический университет им. Л.Н. Толстого г.Тула, Россия e-mail: nastusha_frolova71@mail.ru THE CONFLICTS OF A Y...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о конкурсе на обучение по тематической дополнительной общеразвивающей программе "Всероссийская смена "Юный математик", реализуемой на базе детского лагеря "Солнечный" ФГБОУ ВДЦ "Орлнок" в рамках 10 смены с 7-8 сентября по 27-28 сентября 2017 года...»

«РОССИЙСКОЕ РЕСПИРАТОРНОЕ ОБЩЕСТВО МОО ПЕДИАТРИЧЕСКОЕ РЕСПИРАТОРНОЕ ОБЩЕСТВО НАЦИОНАЛЬНАЯ МЕДИЦИНСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ОТОРИНОЛАРИНГОЛОГОВ ФЕДЕРАЦИЯ ПЕДИАТРОВ СНГ ВСЕРОССИ...»

«ПРОЕКТ раздела "Художественное конструирование" ИЗОСТУДИИ "ЗОЛОТАЯ КИСТОЧКА" Автор: Платонова М. К., учитель технологии и изо Пояснительная записка Во втором году обучения в программу "Изостудии" вводится раздел "Художествен...»

«УТВЕРЖДАЮ "ПРИНЯТ" Директор школы: Педагогическим советом школы /Киселёва Л. А./ (протокол № 11 от 22.06.2009 г.) 2009 г. АНАЛИЗ РАБОТЫ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВА ГОУ ШКОЛЫ № 464 ЗА 2008 2009 УЧЕБНЫЙ ГОД Образовательная программа школы определила нормативно-организационн...»

«Программа детского туристско-краеведческого объединения "ЮНЫЕ ТУРИСТЫ-ВОДНИКИ" Программа лауреат X Всероссийского конкурса авторских образовательных программ дополнительного образования детей 2012 года Автор Константинов Ю.С., доктор педагогических наук,...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение гимназия №79 Информационная среда гимназии как средство реализации ФГОС Педагогический проект Васильева Елена Геннадиевна, заместитель директора по информатизации 2012год Пояснительная записка В Национальной образовательной инициативе...»

«Все Анекдоты про Штирлица на Завалинке Штирлиц шел по Кальтенбруннерштрассе.Стой! услышал он окрик из-за спины. Штирлиц засунул руку в карман.Это конец, подумал Штирлиц, но где же пистолет?.Но ту...»

«Муниципальное казённое дошкольное образовательное учреждение детский сад №14 "Колокольчик" с. Просянка Рассмотрено на заседании Утверждаю: педагогического совета Заведующий МКДОУ ДС №14 приказ № от _ "Колокольчик" с. Просянка протокол №от В.А. Марокко " " 2016г РАБОЧАЯ ПРОГРАММА ПО РАЗДЕЛУ "ФИЗИЧЕСКАЯ...»

«Социалистический интернационал Содружества Независимых Государств Институт социализма П.И. Юнацкевич В.А. Чигирев ДЕКЛАРАЦИЯ НРАВСТВЕННОГО СОЦИАЛИЗМА Санкт-Петербург В.А. Чигирев Доктор военных наук, профессор Руководитель ГОНО "Институт социализма" П.И. Юнацкевич Доктор педагогическ...»

«Принята: Утверждаю: на педагогическом совете Заведующая МБДОУ "Детский сад" № 174/1от " 19 " августа 2015 года с.Палевицы Л.Н.Напалкова " 19 " августа 2015 г. Основная общеобразовательная программа Муниципального бюджетного дошкольного...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.