WWW.KNIGA.LIB-I.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Онлайн материалы
 

Pages:   || 2 | 3 |

«A. A. /\EOHTbEB A. C. BJ.IrOTCKB8 A. A. Л Е О Н Т Ь Е В Л. С. ВЫГОТСКИЙ Книга для учащихся 9—11 классов средней школы М ОСКВА «ПРОСВЕЩЕНИЕ» ББК 88 Л47 Р е ...»

-- [ Страница 1 ] --

A. A. /\EOHTbEB

A. C. BJ.IrOTCKB8

A. A. Л Е О Н Т Ь Е В

Л. С. ВЫГОТСКИЙ

Книга для учащихся

9—11 классов средней

школы

М ОСКВА

«ПРОСВЕЩЕНИЕ»

ББК 88

Л47

Р е ц е н з е н т ы : доктор психологических наук Ш. А. Амонашвили, кан­

дидат психологических наук T. М. Лифанова

Леонтьев А. А.

Л47 Л. С. Выготский. Кн. для учащихся 9— 11 кл. сред. шк.—

М.: Просвещение, 1990.— 158 с.: ил.— (Люди науки).—

ISBN 5-09-001760-3

Это первая книга серии «Люди науки», посвященная психологу. Л. С. Выготский — выдающийся советский психолог, основоположник одного из наиболее продуктивных на­ правлений в психологии, получившего мировую известность. В книге освещены как ж из­ ненный путь ученого, так и его вклад в систему идей мировой психологии, отразившийся в его основных работах. Прямыми или непрямыми учениками Л. С. Выготского являются такие советские психологи, как А. Н. Леонтьев, Л. И. Божович, Л. В. Занков, П. Я. Галь­ перин, Д. Б. Эльконин, В. В. Давыдов и др.

Книга будет полезной не только старшеклассникам, но и более широкому кругу чита­ телей, интересующихся истоками и современными проблемами советской психологической науки.

л 4306020000 — 502 ББК 88 274 — 90 103(03) - 90 ISBN 5-09-001760-3 © Леонтьев А. А., 1990 От автора Так повелось, что автор биографической книги на всем ее про­ тяжении превращается в невидимку. Все то, что он говорит о своем герое, исходит как бы от самой Истории или, во всяком случае, от Истории Науки. Сам же он лишь ее орудие, и если выражает свою позицию, то лишь внутри Науки, представляя то или другое из ее направлений.



Если бы автор книги, лежащей перед вами, и попытался посту­ пить по этому распространенному рецепту, у него все равно ничего бы не вышло. Почему — читателю сейчас будет ясно. Так что я не буду играть в невидимку.

...Имя психолога Льва Семеновича Выготского я услышал чуть ли не раньше, чем научился говорить. Потому что родился и рос я в доме, где это имя вспоминалось постоянно и часто. Это было имя Учителя. Меня всегда Поражало, с каким чувством говорили о Вы­ готском его сотрудники и ученики — мой отец Алексей Николаевич Леонтьев, Александр Романович Лурия, Лидия Ильинична Божович, Александр Владимирович Запорожец, Даниил Борисович Эльконин.

Всех их — выдающихся психологов нашего столетия — я знал очень близко. (Знал — потому, что все они, один за другим, ушли от нас в конце 70-х — начале 80-х годов.) Это чувство я назвал бы ощущени­ ем сопричастности гению, радостью от близости к нему и в то же время чем-то вроде удивления: ведь для них это был живой человек, который снимал такую же квартиру, получал такую же зарплату, который работал как все, впрочем, пожалуй, несколько больше, которому можно было позвонить или написать, с которым можно было спорить — и оказаться правым. Живой человек со своими страс­ тями, своими сильными и слабыми сторонами, своими симпатиями и антипатиями, своими взлетами и ошибками.. Только очень плохие историки полагают, что гению свойственно, как библейскому госпо­ ду, всезнание и всемогущество. Его гениальность совсем не в этом, а в том, что он идет к той же цели, что и другие, но более коротким путем. Или просто первым видит эту цель. И он не может позволить себе написать ни одной строчки, в которой не билась бы мысль. Как бьется мысль в любой строке, написанной Львом Семеновичем Выготским.

Первые двадцать лет моей жизни имя Выготского произносилось в нашем доме с болью.





Это имя не было насильственно вычеркнуто из истории науки, как случилось в биологии с Николаем Ивановичем Вавиловым, в педагогике с Альбертом Петровичем Пинкевичем и 1* з Л. О. Выготский (фото середины 20-х годов) Моисеем Михайловичем Пистраком, в философии с Константином Романовичем Мегрелидзе, в лингвистике с Евгением Дмитриевичем Поливановым. С ним произошло другое — он был, как говаривал В. Б. Шкловский, «условно забыт». Работы его не переиздавались, а многочисленные оставшиеся после него рукописи не публиковались.

И все попытки его учеников сломать этот заговор молчания вокруг наследия Выготского наталкивались на глухую стену.

Через много лет найдутся сравнительно молодые люди, которые осмелятся обвинять учеников Выготского в том, что они-де злона­ меренно мешали публикации работ Выготского и распространению его идей. Только глубокое историческое невежество может породить такую дикую мысль. И в самые тяжелые для нашей науки годы ни один из психологов школы Выготского ни словом, ни делом не пре­ дал своего учителя. Это, увы, редкое явление в науке, да и не только в ней — даже среди апостолов Иисуса Христа один, как известно, был Иуда. Выготскому в этом отношении повезло больше.

Затем начиная с 1956 г. началось "триумфальное шествие идей и работ Выготского сначала в советской, а затем в мировой науке.

И — испытание славой. Естественно, как всегда в подобных случаях, личность и деятельность Выготского стали обрастать мифами. Когда были живы все или почти все его прямые ученики, они успешно боролись с распространением таких мифов. Но большая часть их ушла, и миссию восстановления исторической истины пришлось взять на себя нашему поколению.

Лично мне не раз устно и письменно доводилось заниматься этим. И для меня поэтому Лев Семенович Выготский не просто зна­ комое с детства имя, не просто учитель моего отца, который в свою очередь был моим учителем в психологии и вообще в Науке, не просто основатель научной школы, к которой я имею честь принад­ лежать. За правду о нем надо и стоит бороться. Его имя необходимо очистить от всей той квазинаучной, а то и откровенно околонаучной шелухи, которая накопилась вокруг него.

И поэтому я пишу эту книгу не бесстрастным пером. Для меня это попытка воссоздания подлинного Выготского. И без волнения приступить к ней невозможно.

Конечно, я отдаю себе отчет, что герой биографической книги всегда как бы кроится автором по своему росту. У бездарного биогра­ фа и самый великий ученый покажется недалеким. Но где взять такого второго Выготского, который был бы соразмерен Льву Семе­ новичу?

Кстати, еще одна деталь. Я ни разу не слышал ни от кого из учеников Выготского, чтобы его называли по имени без отчества.

Для них и при жизни, и после смерти он всегда был только Львом Семеновичем. Учителем, хотя разница в возрасте между ними была всего шесть-семь лет. Учителем в свои двадцать семь. Учителем в их семьдесят—семьдесят пять.

Предисловие Мне уже приходилось писать о больших ученых. Одним из них был великий лингвист Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ.

Двумя другими — его ученики Евгений Дмитриевич Поливанов и Лев Петрович Якубинский, их, кстати, знал и ценил Выготский. А главное, случилось так, что мне не раз довелось обращаться к научной биог­ рафии отца, и уже здесь передо мной во весь рост вставала ги­ гантская фигура Выготского. Но сейчас передо мной во много раз более трудная задача. В чем ее особенная трудность?

Начну с того, что эта книга рассчитана не на узкого специа­ листа, в данном случае психолога. Ее адресат прежде всего стар­ шеклассник, которого, увы, в школе не учат психологии. Значит, говоря о Выготском, придется говорить и о психологии вообще.

Ведь, не зная того, что было в нашей науке до него и чем она явля­ ется сейчас — во многом именно благодаря Выготскому,— как мож­ но раскрыть величие его вклада в мировую психологию?!

Но дело и в том, что мы очень мало знаем о жизни Выготского.

Конечно, существует его личный архив, хранящийся в его семье. Есть материалы о Выготском и в государственных архивах. Но этих материалов немного. Немного осталось и людей, помнящих Выгот­ ского, могущих рассказать о встречах и совместной работе с ним.

Пользуюсь случаем принести глубокую благодарность всем, кто в той или иной форме способствовал появлению этой книги.

Это Д. А. Леонтьев, И. Б. Ханина, Е. И. Божович, Б. Д. Эльконин, Б. М. Величковский, Е. А. Лурия, А. А. Пузырей, T. М. Лифанова, Г. Л. Выготская, Г. В. Ахутина и многие другие.

Одним из таких людей была профессор Блюма Вульфовна Зейгарник. Я уже договорился о встрече с ней. И не успел. Не успел я и к Петру Яковлевичу Гальперину. Сегодня его тоже нет. С ними из советской психологии ушло поколение людей, своими руками ее создававших. Поколение Выготского.

Самая главная трудность, однако, не в этом. Выготский жил, работал и умер в трудное, светлое и в то же время трагическое время.

Именно к этому времени — концу 20-х — началу 30-х годов — мы все чаще обращаем свой внутренний взгляд сегодня и не без ос­ нования ищем именно там корни многих процессов и событий, про­ исходивших в более поздние годы. Это касается не только истории страны, но и истории науки. Понять, что происходило тогда в лингвистике, психологии, правовой науке, литературоведении, истории,— значит во многом понять их теперешние трудности и проблемы.

Поэтому о Выготском невозможно писать отстраненно, в чисто историческом плане. Книга о нем — это обязательно книга о се­ годняшнем дне психологии. Иначе она просто не нужна. А писать о сегодняшнем дне — дело, для которого требуется не только ком­ петентность...

Особенно сложно говорить сейчас о вкладе Выготского в педа­ гогику. Этот вклад огромен и не до конца оценен. И если мы хотим раз и навсегда сломать панцирь формализма и авторитарности, мешающей творческому развитию педагогики, то нельзя не обрати­ ться и к педагогическому наследию Льва Семеновича Выготского.

Итак, приступим к рассказу о Выготском, а значит, о его и нашем времени, его и нашей науке.

Хотелось бы, чтобы этот рассказ получился увлекательным.

Ведь нет более интересного занятия, чем следовать за мыслями ве­ ликого человека, говорил Пушкин.

...Книгу эту читать будет не легко и не просто. Ведь весь интерес, вся увлекательность биографии Льва Семеновича — не в каких-то внешних событиях (хотя и их было немало), а в борьбе и динамике научной мысли.

Борьбе с кем?

Поэт хорошо сказал:

Вся жизнь твоя прошла в бореньях С самим собой, с самим собой...

Еще одно предисловие. Что такое психология?

Не одно столетие ученые спорят, что такое человек. Но пси­ хология как точная наука о человеческой душе возникла совсем недавно — в конце XIX в.

Конечно, и в античные времена, и позже людей интересовало, как устроены мышление, память, воображение, восприятие. Но до самого Нового времени, а точнее, до XVII в., наука развивалась как бы двумя параллельными потоками. Мир, окружающий нас мир предметов и событий, все больше становился объектом естествен­ нонаучного знания. Естественные науки стали изучать и человека, но как биологический организм: его анатомию, физиологию.

А самое главное в человеке — его психика, его способность правильно познавать окружающий мир и, опираясь на результаты этого познания, уверенно и эффективно действовать в мире — все это оказалось предметом лишь для философских рассуждений, само­ наблюдения, т. е. осознания того, что делается «во мне», в моей душе, психике. Более того, большинство ученых стояли на том, что мир внешний, предметный, и мир нашей души — это разные миры, в них действуют совершенно различные законы, а значит, и нельзя подходить к психике с «меркой» естественных наук.

Обратите внимание на саму логику (это нам еще пригодится в дальнейшем). Есть мир внечеловеческий и мир, так сказать, «внутричеловеческий». Внутри меня, тебя, его. Внутри каждого из нас.

Я могу поставить себе цель узнать что-то о внешнем мире. Типич­ ное рассуждение идеалиста: надо сесть и подумать, и я силой рас­ судка или внутреннего духовного озарения, конечно же, постигну потаенную суть вещей. Только знаменитый английский философ и психолог XVII в. Джон Локк приучил ученых к тому, что в основе нашего знания о мире лежит все-таки не озарение и не сила голого рассудка, а наш чувственный опыт, наше в о с п р и я т и е мира.

Продолжим ту же логику еще дальше. Как устроен человеческий поступок? Как человек действует в мире? Очень просто: сначала я мыслю о мире, потом воплощаю эту мысль в действие. Значит, это действие просто орудие моей мысли, нечто внешнее, периферийное по отношению к моей душе, моей психике.

XVII в. принес не только идею Локка о чувственном опыте как основе познания. Он породил и декартовскую теорию рефлекса.

Рене Декарт, французский философ, физик и математик, современ­ ник и коллега Исаака Ньютона, вошел в историю психологии знаменитой концепцией «человека-машины», идеей поведения как реф­ лекса на внешнее воздействие. Это был уже огромный шаг в сто­ рону материализма: человека свергли с божественного пьедестала, лишили ореола исключительности, в чем-то уравняли с живот­ ными.

А как же с душой? Мы недаром называем Декарта одним из ос­ новоположников философского дуализма — от латинского «дуо», т. е.

«два». Он недрогнувшей рукой разделил человека на две половинки.

Одна у него общая с животными. Это простейшие реакции, простей­ шие акты поведения, эмоции. А другая совсем особая. В человеческой «машине» есть некая «мозговая железа», в которой и имеет свое местопребывание душа. Но она как бы существует совсем в другом измерении, вне реального пространства. Дух, т. е. деятельность души, и тело, организм, совершенно отделены друг от друга и нет никакого общения между ними, говорит Декарт. В истории науки это назы­ вается психофизическим параллелизмом. Познать душу можно толь­ ко самонаблюдением.

Декартовский дуализм оказался стойким, идея отдельной, неза­ висимой от тела души закрепилось надолго. И даже когда в конце XIX в. психология стала экспериментальной наукой (случилось это почти одновременно в Германии, где работал знаменитый пси­ холог Вильгельм Вундт, и в России усилиями Ивана Михайловича Сеченова, о котором речь ниже), в большинстве ее направлений восторжествовал все тот же дуализм.

Психология раздвоилась:

одна часть ее стала экспериментальной, другая осталась умозритель­ ной. Физиологи и экспериментальные психологи «заставили» душу работать в лаборатории, но при этом раздробили ее на мелкие ку­ сочки. Чтобы спасти целостность человеческой психики, пришлось допустить, что то, что мы изучаем в эксперименте,— это не подлинная психика, а лишь ее оболочка. А за ней стоит — и, собственно, как раз и делает человека человеком — «духовное содержание», т. е.

душа, недоступная эсперименту.

А может быть, души совсем нет? А есть только то, что доступ­ но естественнонаучному анализу, наблюдению, эксперименту? Соб­ лазнительная идея! И, главное, очень похожа на материалистичес­ кую. Правда, материализм этот какой-то странный: вместо того чтобы материалистически объяснить духовную, психическую жизнь чело­ века, мы закрываем на нее глаза и делаем вид, что этой духовной стороны просто не существует. Например, «мышление есть поведение, двигательная активность, совершенно такая же, как игра в теннис, гольф или другая форма мускульного усилия».

И мышление есть поведение, и сознание, и ощущение, и воля — все это только поведение, а чего мы не видим и не можем «пощупать», т. е. что не поведение, того нет совсем! Эта удобная концепция так и называется — «поведенческая» психология или бихевиоризм (от английского слова «поведение»). У него были свои лидеры, ученые мирового класса — Дж. Уотсон, Э. Торндайк. Вы уже догадались, что такая концепция могла родиться только в прагматической Аме­ рике.

А в Европе бихевиоризм не привился. Зато там получили ши­ рокое распространение идеи так называемой гештальтпсихологии (от немецкого слова «гештальт», т. е. «образ» или «форма»). Суть идей гештальтпсихологов следующая. Мы воспринимаем предметы внешнего мира, и в нашем мозгу создаются образы этих предметов.

Потом мы начинаем эти образы комбинировать, строить из них более сложные структуры, делать на их основе умозаключения. Все это похоже на истину, но беда в том, что гештальтпсихологи никуда не ушли от дуализма, от психофизического параллелизма; для них предмет — это только «внешний повод» для психических процессов.

Так выразился вождь движения Вольфганг Кёлер. И вообще, по его мнению, «человек не имеет прямого доступа к физическому миру».

Дальше — хуже: «Я назвал бы восприятием письменный стол, за которым я пишу, а также аромат табака, который я вдыхаю из своей трубки, или шум уличного движения под моим окном». Это говорит другой лидер гештальтпсихологии — К. Коффка.

Одним словом, за пределами нашего мозга некий реальный мир, реальный, но к нашему сознанию, нашей психике отношения не имеющий. До предмета нам дела нет: мы имеем дело с его образом, с его восприятием, а насколько прямо и правильно этот образ отра­ жает реальный предмет, неизвестно. Мы крутимся в рамках «нашей субъективной вселенной», как выразился однажды французский психолог Анри Пьерон. У этой вселенной свои собственные законы, законы души.

При всем внешнем несходстве бихевиоризма и гештальтпси­ хологии в них много общего.

Кроме #них, в психологии начала XX. в. было множество и других школ и направлений. Я сознательно обхожу их сейчас, поскольку для того, чтобы понять логику развития психологии, достаточно этих двух. В дальнейшем нам, конечно, придется говорить и о других психологах и психологических направле­ ниях.

Во-первых, человек и здесь, и там — существо пассивное, при­ спосабливающееся к миру. Он воздействует на человека (в бихе­ виоризме говорят о «стимулах» или раздражителях), а тот реаги­ рует на эти воздействия, стремясь восстановить нарушенное равно­ весие. Или «ведет себя», или комбинирует в своей душе неизвестно откуда взявшиеся образы.

Во-вторых, каждый человек приспосабливается к окружающей среде, к миру, в котором он живет, сам по себе, на свой страх и риск.

И к миру предметов, и к миру людей. Карл Маркс любил в подобных случаях (он имел в виду, правда, не психологов, а буржуазных экономистов) сравнивать человека с Робинзоном.

...Мы подошли к началу 20-х годов нашего века. А теперь вернемся несколько назад — к началу второй половины века прошлого. И познакомимся с ученым, который первым прорвал порочный круг дуализма, громко заявив, что психология — наука объективная, что «душу» нельзя противопоставлять материальному миру, что можно дать психике научное объяснение, только если выйти за пределы сознания, души отдельного человека. Этот ученый не только попытался объяснить при помощи понятия рефлекса самые сложные психические процессы и явления — уже за это ему следовало бы по­ ставить памятник во дворе факультета психологии Московского уни­ верситета. Ему принадлежит основополагающая мысль: нельзя от­ делить сознание, душу от «начала» — внешнего импульса, раздра­ жителя и в то ж е в р е м я от «конца» — поступка, действия.

Нельзя, говорил он, «вырвать из целого сердцевину, обособить ее и противопоставить остальному, как «психическое» — мате­ риальному».

Мысль ясна: нужно построить такую систему психологии, где воздействие внешней среды, деятельность сознания (и психики в целом) и поступок, т. е. предметная д е я т е л ь н о с т ь человека в мире, были бы не механически сложены друг с другом, а органично связаны в единой системе. Как это сделать? Очевидно, накрепко связать два первых этапа с предметной деятельностью. Рассматри­ вать внешний импульс не как назойливую муху, которую организм должен смахнуть и снова погрузиться в дремоту, не как толчок, в результате которого мячик покатится неизвестно куда, подчиняясь собственной судьбе и своим законам, а как часть и условие поступка.

И не поступок вывести из сознания, наоборот, сознание — из по­ ступка!

...Этот ученый, Иван Михайлович Сеченов, не знал, видимо, Маркса и Энгельса, по философским воззрениям он был близок скорее к Чернышевскому, чей материализм был непоследовательным и ограниченным. Впрочем, все без исключения психологи того време­ ни, даже самые прогрессивные, марксизма не знали. И это задержало возникновение подлинно материалистической, марксистской психо­ логии на несколько десятилетий.

Вклад Маркса и Энгельса в разработку такой психологии был огромен, и их линию продолжил в своих философских работах В. И. Ленин. Многим мы в этом плане обязаны и виднейшему тео­ ретику марксизма Георгию Валентиновичу Плеханову. Классики марксизма показали неразрывную связь сознания, практической деятельности и общения, социально-историческую природу челове­ ческого сознания. Показали зависимость деятельности и сознания от системы общественных отношений. Вскрыли социальную сущность деятельности. Наконец, ясно определили важнейшее отличие чело­ века от животного: если животное, даже самое умное, всегда при­ спосабливается к миру, к среде, то человек, напротив, приспосабли­ вает природу к себе, изменяет ее. Такое изменение, писал Энгельс, и является «существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления»; «разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу» 1 (сноски см. в примечаниях).

Еще раз подчеркнем: человек не Робинзон, он не одинок в этом мире, другие люди для него не «среда». Как выразился в начале 30-х годов замечательный советский философ Константин Романович Мегрелидзе, «каждая индивидуальная голова есть орган обществен­ ной мысли».

...Вот так выглядела психология к тому моменту, когда в нее пришел молодой Лев Семенович Выготский. Нам нужен был этот краткий исторический экскурс, чтобы понять, с чем он столкнулся, от чего отказался, куда направился...

И еще нам нужно владеть профессиональным «языком» психо­ логии, ее основной терминологией. Нельзя же каждый термин, упот­ ребленный Выготским, пояснять в тексте! Мне кажется, я нашел удачный выход: поместил в конец книги краткий толковый словарь научных (не только психологических) терминов, использовав для этого «Психологический словарь», написанный Львом Семеновичем вместе с Б. Е. Варшавой.

А теперь о нем самом — о Выготском.

‘ лава первая. Моцарт в психологии (Выготский становится Выготским)

–  –  –

Наш рассказ начинается в Петрограде 6 января 1924 г., когда проходил II Всероссийский съезд по психоневрологии... Вот отрывок из рассказа А. Р. Лурия, переданный К- Е.

Левитиным:

«На трибуну вышел молодой человек — Выготскому в то время не было еще 27 лет. Он говорил более получаса — ясно, четко и логически безукоризненно — о том значении, которое имеет научный подход к сознанию человека, к процессу его развития, об объективных методах исследования этих процессов. В руке Выготский держал маленькую бумажку, на которую изредка бросал взгляд, но когда после выступления Лурия подошел к нему, то увидел, что на ней ничего не написано...

Доклад, сделанный Выготским, настолько потряс Лурию, что он, несмотря на молодость лет бывший тогда ученым секретарем Ин­ ститута психологии, сразу бросился убеждать Корнилова, тогдаш­ него директора института, немедленно, сейчас же, этого никому не известного человека, приехавшего в Ленинград из Гомеля, перема­ нить в Москву. Лев Семенович предложение принял, и его поселили прямо в институтском подвале...»1 Этот институт существует и по сей день. Ныне это НИИ общей и педагогической психологии Академии педагогических наук СССР (см. фото на обложке). Отец много лет был сотрудником Института психологии, несколько лет проработал в нем и я. И на правах знаю­ щего человека могу сказать: упоминание о «подвале» не должно вызывать в воображении читателя никаких драматических ассо­ циаций, это просто огромный подземный этаж института, где были совсем неплохие (по тем временам) жилищные условия. Там, кроме Выготского и его семьи, долго жила, например, семья известного в 20-х годах психолога Б. Н. Северного.

Как же получилось все-таки, что никто не знал тогда Л. С. Вы­ готского?

Собственно, к этому времени у Льва Семеновича уже были опуб­ ликованные работы. Это были рецензии в литературных журналах, все они вышли из печати в 1916 или 1917 г. Тогда Выготский еще подписывался «Выгодский» или просто инициалами — Л. С., букйу;

«д» в своей фамилии он изменил на «т» где-то в начале 20-х годо*.

Семейное предание Выгодских говорит, что причина этого в стремлении его связать свою фамилию с названием городка Выготово, откуда, по преданию, вышла семья Выгодских. Мо­ жет быть, разгадка проще — именно в эти годы стал публи­ коваться двоюродный брат Льва — Давид Исаакович Выгод­ ский; а так как оба они занимались поэтикой, естественно стремление «размежеваться», чтобы их не путали.

Л. С. Выготский опубликовал две рецензии на роман Андрея Белого «Петербург», рецензию на сборник Вячеслава Иванова, книгу Мережковского и даже сугубо литературоведческий разбор примечаний Н. Л. Бродского к поэме Тургенева «Поп». Никакого намека на психологию! (Может быть, этих статей и рецензий было больше. Достоверно авторство только четырех. Впрочем, сам Вы­ готский упоминает еще несколько своих статей — о новом театре, о Шекспире, о Ю. Айхенвальде.) Как он попал в Гомель и что там делал — столичный литера­ турный критик?

Да просто вернулся в город своего детства и ранней юности.

Вернулся из Москвы, где провел пять лет (1913— 1917), учась в Московском университете. Но не на историко-филологическом фа­ культете, как можно было бы предположить (и как иногда пишут), а на юридическом. Секрет несложен. Историко-филологический фа­ культет выпускал главным образом учителей. В основном это были учителя rocyapTBeHHbix гимназий и реальных училищ, находив­ шиеся, таким образом, на официальной государственной службе.

Однако евреи в царской России на государственную службу фак­ тически не принимались. Что же касается юридического факуль­ тета, то его выпускник мог выбрать карьеру адвоката. А это не было связано с государственной службой. Кроме того, университетский диплом давал право поселиться вне так называемой «полосы осед­ лости» — своего рода колоссального гетто, группы белорусских и «малороссийских» (украинских) губерний, где было разрешено постоянно проживать евреям. Сначала, впрочем, Лев Семенович — в соответствии с желанием родителей — поступил на медицинский факультет (сейчас это Первый медицинский институт), тоже давав­ ший привилегии, но уже через месяц перевелся на юридический.

Тем не менее Выготский сумел получить и филологическое об­ разование, хотя оно и было, так сказать, неофициальным. Дело в том, что в те годы в Москве существовал так называемый универ­ ситет Шанявского, основанный в 1906 г. на средства либерального генерала А. Л. Шанявского и названный его именем. Это был на­ родный университет, в нем было отделение, дававшее среднее обра­ зование, и другое, «академическое», включавшее два факультета — естествознания и историко-философский и дававшее высшее об­ разование. В университете Шанявского сосредоточились либеральнодемократические по своим взглядам ученые и преподаватели, многие Бывш й Университет А. Л. Шанявского (Москва, Миусская площадь, 6) из них были в 1911 г. уволены из Московского университета после того, как выступили в защиту студентов, исключенных из универси­ тета по политическим мотивам. (В числе других были тогда уволены К. А. Тимирязев, В. И. Вернадский, H. Е. Жуковский.) И в целом этот народный университет пользовался большой популярностью как одно из наиболее прогрессивных учебных заведений, куда, кстати, принимались студенты без каких-либо политических или национальных ограничений.

Выготский учился (1914— 1917) на историко-философском ф а­ культете. Курсы психологии и педагогики на нем вел Павел Петрович Блонский. Мы еще вернемся к этому человеку.

Родился Лев Семенович 5 ноября (по старому стилю) 1896\г^ Не в Гомеле, а в другом белорусском городке — Орше; но уже чергз год Выгодские' переехали в Гомель и надолго обосновались там.

Его отец, Семен Львович Выгодский, закончил Коммерческий ин­ ститут в Харькове и был банковским служащим и страховым агентом.

В последние годы жизни (он умер в начале 30-х годов) Семен Льво­ вич служил управляющим Арбатским отделением Промышленного банка в Москве.

Большинство биографических данных о Л. С. Выготском и его близких взято нами либо непосредственно из семейного архива, хранимого Г. Л. Выготской, либо из диссертации Тамары Михайловны Лифановой «Проблемы дефектологии в научном творчестве Л. С. Выготского» (М., 1985). T. М. Ли­ ванова совершила настоящий подвиг, обследовав все возмож­ ные архивы и собрав уникальнейший материал. Без ее само­ отверженного труда и эта книга многое потеряла бы.

Мать, Цецилия Моисеевна, пережившая Льва Семеновича, гото­ вилась стать учительницей, но почти всю жизнь посвятила воспи­ танию своих восьми детей (Лев был вторым ребенком). Семья счи­ талась (и действительно была) своеобразным культурным центром города. Например, есть сведения, что Выгодский-отец основал в городе публичную библиотеку. В доме любили и знали литературу, совсем не случайно из семьи Выгодских вышло так много известных филологов. Кроме Льва Семеновича (которого можно назвать фи­ лологом с полным основанием), это его сестры Зинаида, известный лингвист и методист, и Клавдия; двоюродный брат Давид Иса­ акович,. один из видных представителей «русского формализма», близкий к ОПОЯЗу. Юный Лев Семенович (даже говоря о нем как о подростке и юноше, что-то мешает назвать его Левой!) увле­ кался литературой и философией. Любимыми его поэтами были Пушкин, Тютчев, Блок и Генрих Гейне. (Если взять «Психологию искусства» и «Мышление и речь», мы найдем в них стихотворные цитаты из Гете, Тютчева, Мандельштама, Блока, И. А. Крылова, Гумилева... И особенно часто — из Пушкина.) Он много читал английского философа и психолога Уильяма Джемса, книги Зигмунда Фрейда, «Мысль и язык» великого линг­ виста Александра Афанасьевича Потебни. Его любимым философом стал и оставался до конца жизни Бенедикт Спиноза, о котором написала курсовую работу его сестра Зинаида Выгодская, учив­ шаяся на Высших женских курсах в Москве в те же годы, что и Лев Семенович в университете.

Юный Выготский учился в основном дома. Лишь два последних класса Выготский проучился в частной гомельской гимназии Ратнера. По всем предметам он проявлял незаурядные способности. В гимназии он изучал немецкий, французский, латинский языки, дома, кроме того, английский, древнегреческий и древнееврейский. В его аттестате стоит пятерка и по философии, вернее, «философской пропедевтике» (введению в философию).

Итак, Лев Семенович в Москве. Он занимается литературове­ дением, историей, политэкономией, немецкой классической филосо­ фией. И весь круг его интересов не мог не привести его к знакомству с философией марксизма. Есть сведения, хотя и непроверенные, что это знакомство произошло как раз в студенческие годы, главным образом, по нелегальным изданиям. Во всяком случае, когда в 1924 г.

начинается стремительный взлет Выготского как психолога, даже первые его работы (не говоря уже о замечательной книге «Исто­ рический смысл психологического кризиса», которой будет посвя­ щена особая глава) поражают глубинным проникновением в самую суть марксистской методологии. Особенно на фоне псевдомарксистских, чаще всего вульгарно-материалистических построений ряда других психологов того же и более старшего поколения.

...Откроем одну из наиболее любопытных работ Льва Семеновича студенческого периода, представленную им в качестве диплома и сохранившуюся до наших дней. Это двенадцать тетрадей, озаглав­ ленных «Трагедия о Гамлете, принце Датском, У. Шекспира». Перед нами второй вариант (февраль 1916), первый был написан в Гомеле летом 1915 г. Откроем и попробуем увидеть в этой книге Выгот­ ского — будущего великого психолога.

Откроем и обнаружим прежде всего то, о чем никто из писав­ ших о Выготском не сказал ни слова, потому что все рассматривали его как у ч е н о г о — безразлично, философа ли, психолога, фило­ лога, но ученого. А он был еще и незаурядным п и с а т е л е м. Су­ дите сами.

«Есть в ежедневном замыкающемся кругу времени, в беско­ нечной цепи светлых и темных часов — один, самый смутный и не­ определенный, неуловимая грань ночи и дня. Перед самым рас­ светом есть час, когда пришло утро, но еще ночь. Нет ничего таин­ ственнее и непонятнее, загадочнее и темнее этого странного пере­ хода ночи в день. Пришло утро — но еще ночь: утро как бы погру­ жено в разлитую кругом ночь, как бы плавает в ночи. В этот час, ко­ торый длится, может быть, ничтожнейшую долю секунды, всё — все предметы и лица — имеет как бы два различных существования или одно раздвоенное бытие, ночное и дневное, в утре и в ночи. В этот час время становится зыбким и как бы представляет собой трясину, грозящую провалом. Ненадежный покров времени как бы расползается по нитям, разлезается. Невыразимость скорбной и необычной таинственности этого часа пугает. Все, как и утро, погру­ жено в ночь, которая выступает и обозначается за каждой полосой полусвета. В этот час, когда все зыбко, неясно и неустойчиво, нет теней в обычном смысле этого слова: темных отражений рсвещенных предметов, отбрасываемых на землю. Но все представляется как бы тенью, все имеет свою ночную сторону. Это — самый скорб­ ный и мистический час; час провала времени, разодрания его не­ надежного покрова; час обнажения ночной бездны, над которой вознесся дневной мир; час — ночи и дня.

Такой час переживает душа во время чтения или созерцания трагедии о Гамлете, принце Датском. В такой час бывает погруже­ на душа зрителя или читателя, ибо сама трагедия означена этим ча­ сом, сходна с ним: у них одна душа. Самая непонятная и загадочна^!

трагедия, необъяснимая и таинственная в самой сущности своей, которая навеки останется неуловимой. Она может в минуты, когда душа настроена на высокий лирический лад, отпечатлеться неизгладимым образом, оставить по себе неуловимый, но вечно дей­ ствующий след, раз и навеки ранить сердце с неизведанной дотоле болью очарования. Но этот образ нельзя уложить в слова, это — мука глубинная и интимнейшая рана души, и ее боль — боль неиз­ реченная, неизглаголанная, несказанная».

...Я еще раз перечитал книгу Выготского о Гамлете — и снова то же впечатление. Какой язык! Какой глубины художественный анализ! Какое проникновение в механизм литературного творчест­ ва! Но... ни одного слова, которое намекало бы на будущие психо­ логические работы Выготского.

Может быть, правы те биографы Выготского, которые делят его научную биографию на две резко разграниченные части? Одна из них завершается в 1922— 1924 гг., другая в те же годы начинается. Мо­ жет быть, научная психология была зачата в лоне психологии ис­ кусства или, вернее, книги «Психология искусства»?

Концепция соблазнительная своей простотой и кажущейся оче­ видностью. Но давайте посмотрим, чем занимался Лев Семенович в те годы, которые он провел в Гомеле после возвращения из Моск­ вы. Он учил школьников русскому языку и литературе, преподавал те же предметы на рабфаке, в профтехшколах и вечерних школах, читал в Гомельской консерватории эстетику и теорию искусств, выступал с многочисленными лекциями и докладами по искусству, литературе — о Шекспире и Маяковском, Пушкине, Есенине, Че­ хове, Толстом. (Но и... об Эйнштейне и теории относительности!) Он выступил инициатором «понедельников» с литературными обзо­ рами произведений, был одним из создателей литературной газеты «Вереск», в одном из номеров которой была помещена статья Вы­ готского «Качалов—Гамлет», организатором любительских спектак­ лей — любовь к сцене, к театру Лев Семенович пронес через всю жизнь.

Кроме того, он заведует театральным подотделом при губнаробразе, а позже художественным отделом губполитпросвета, ве­ дет театральную колонку в местной газете и печатает в ней множе­ ство статей и рецензий. Его работа в губполитпросвете была в 1922 г. высоко оценена в столичной газете «Жизнь искусства».

В 1922— 1923 гг. Выготский заведует издательским отделом «Гомпечать», а в 1923— 1924 гг.— работает литературным редактором издательского отдела Управления партийно-советской печатью «Полесспечать» и издательства «Гомельский рабочий». В официальной справке, выданной ему управлением при отъезде в Москву, гово­ рится: «Свои обязанности по редактированию рукописей, выпуску журналов и других изданий, корректуре, наблюдению за версткой и прочую техническую, литературную и типографскую работу Л. С. Выготский выполнял умело и добросовестно».

Но в то же время он вел занятия по логике и психологии — об­ щей, детской, педагогической и экспериментальной — в Гомель­ ском педагогическом техникуме, на курсах соцвоса по подготовке воспитателей детских садов, на летних курсах переподготовки школьных работников (как они тогда неблагозвучно назывались, шкрабов). В педтехникуме он организовал психологическую лабо­ раторию, где провел в 1922— 1923 гг. пять исследований, три из которых он потом доложил на II Всероссийском съезде по психо­ неврологии, а одно легло в основу более поздней статьи «О влиянии речевого ритма на дыхание».

Это были: «Методика рефлексологического исследования в при­ менении к изучению психики» (впоследствии опубликована), «Как надо сейчас преподавать психологию» (осталась неопубликован­ ной) и «Результаты aHKefu о настроениях учащихся в выпускных классах гомельских школ в 1923 г.» (тоже осталась в рукописи).

Пятая работа — «Экспериментальное исследование воспитания новых речевых рефлексов по способу связывания с комплексом».

Она тоже не была опубликована. Это первая ласточка будущего культурно-исторического подхода (см. главу 3).

А главное, только-только приехав в Москву и сдав экзамены на звание научного сотрудника 2-го разряда, Выготский за полгода выступил с тремя докладами: 17 марта с рефератом о новых книгах, 24 марта — «О психологической природе сознания», 12 мая — «Исследование доминантных реакций». Что-то непохоже это на «начинающего» психолога, каким. нередко пытаются представить Выготского в 1924 г.! Не производят впечатления первых опытов начинающего ученого и статьи и книги, опубликованные в 1924— 1926 гг., в частности «Педагогическая психология», основанная на лекциях, прочитаннных в Гомельском педтехникуме.

И неудивительно! Сам Выготский позже писал: «Еще в уни­ верситете занялся специальным изучением психологии... и продол­ жал его в течение всех лет». И в другом месте: «Научные занятия по психологии начал еще в университете. С тех пор ни на один год не прерывал работы по этой специальности».

Трудно предположить к тому же, что даже такой талантливый, вернее, гениальный человек, каким был Выготский, мог сформиро­ ваться как психолог совершенно самостоятельно, стихийно, само­ учкой или — как для красоты говорят историки науки — автоди­ дактом. Так просто не бывает. И надо искать человека, у которого юный Выготский мог научиться ремеслу ученого-психолога.

Если мы вспомним, кто из психологов впервые ввел молодого Выготского в круг вопросов научной психологии и педагогики — а это был П. П. Блонский — и сопоставим психологическую кон­ цепцию Блонского 10—20-х годов2 с ранними работами Выготского (чего почему-то до сих пор исследователи творчества Выготского не делали!), то их родство бросается в глаза.

Блонского (вместе с В. М. Бехтеревым, В. М. Боровским-и не­ которыми другими) обычно относят к числу «русских бихевиористов», не без основания приклеивая им ярлык механистических, вульгарных материалистов. Но то, что у них общее, не должно за­ слонять то, что специфично для каждого из этих больших ученых.

И вот при внимательном рассмотрении мы находим у П. П. Блон­ ского несколько ключевых положений, заставляющих говорить о нем как об оригинальном мыслителе, первым построившем свою психологическую теорию на базе философии марксизма.

В книге Й. Воса3 приводится мнение, что Блонский сна­ чала сформулировал свою концепцию, а затем «подтянул» под нее Маркса и Энгельса. Что же, честь и хвала такому психо­ логу, который мог без прямого влияния классиков марксизма построить систему материалистической психологии!

Как и все психологи, отстаивавшие в те годы эксперименталь­ ную, объективную психологию, которую они противопоставляли идеалистической психологии «души», т. е. субъективной психологии, Блонский видел задачу психологической науки в изучении поведе­ ния человека (и животных). В этом смысле он не отличался ни от Бехтерева, ни от Боровского, ни в конечном счете от бихевиористов.

Да и Выготский до 1930 г. часто пользовался тем же термином «по­ ведение». Однако что стояло за этим понятием именно у Блонского, что отличало его от других?

Первая его мысль: поведение человека есть прежде всего д е й с т ­ вие, поступок. «Жить — это значит познавать действительность и преобразовывать ее»,— пишет он еще до Октябрьской революции, а во втором издании своего «Курса педагогики» столь же определенно заявляет: «Человек прежде всего деятель». Соответственно и «за­ дача психологии — изучение действий, поступков, вообще поведения живого существа»4. Эти действия человека особого рода. «'...С ге­ нетической точки зрения, сопоставляя деятельность человека с деятельностью других животных, мы "можем характеризовать дея­ тельность человека как деятельность такого животного, которое пользуется орудиями. Человек есть «homo technicus» [человек тех­ нический] и «homo sociales» [человек общественный]. Отсюда ясно, в чем видеть ключ к разгадке поведения человека. Этот ключ — техническая деятельность человеческого общества. Общественное производство является тем базисом, на котором основывается по­ ведение человечества. Тем самым мы становимся на марксистскую точку зрения как на единственную научную»5.

Выготскому повезло с его учителем!

Вторая мысль Блонского: в предмет психологии должны вклю­ чаться все факторы, обусловливающие поведение, и то, «отчего и как изменяется оно»6. Отчего же оно изменяется? И вот здесь мы находим у Блонского важнейшую идею: поведение человека «не может быть иным, чем социальным», «научная психология есть со­ циальная психология»7. «Мы... должны исходить именно из социаль­ ной психологии и от нее идти к психологии того или другого индиви­ дуума. Поведение индивидуума есть функция поведения окружаю­ щего общества»8. И дальше: «Человеческий индивидуум есть со­ циальный продукт: он не абстрактная общественная единица и не столь же абстрактная внеобщественная индивидуальность, но именно вполне конкретный продукт действующей на него активной и измен­ чивой человеческой среды»9; результатом здесь может явиться или приспособление себя к ней, или приспособление ее к себе. Изменение человека — производное от изменения общества, и дальше общество и его развитие трактуются вполне в духе исторического материа­ лизма с прямыми цитатами из Маркса и Энгельса.

Третья мысль Блонского: чтобы понять и объяснить поведение человека, надо сравнить «поведение человека с животным, взрос­ лого с ребенком, культурного с диким»1 плюс провести исследова­ ние патологии этого поведения.

А теперь откроем «Психологию искусства» и «Педагогическую психологию» Выготского. Обе они были завершены в 1924— 1925 гг., но начаты еще в гомельский период. Вчитываясь в эти книги и опуб­ ликованные в те же годы статьи, мы находим практически те же принципиальные мысли, даже те же цитаты из работ К. Маркса и Ф. Энгельса. Есть и множество частных совпадений. Если идея мыш­ ления как «задержанного рефлекса» была в то время довольно рас­ пространенной (она есть, скажем, у Бехтерева), то констатируе­ мая Блонским «огромнейшая зависимость» эмоции от дыхания («Скажите мне, каково дыхание человека, и я скажу вам его чувство и его мимику»11) находит самое прямое отражение в упомянутой выше небольшой статье Выготского, где, кстати, прямо цитируется Блонский. Историкам семиотики будет интересно узнать, что именно Блонский один из первых дал материалистическую трактовку слов и предложений как знаков. Так что интерес Выготского к знаку идет отнюдь не только из филологии и не только от Э. Кассирера. А спе­ циалистам по локализации психических функций в коре не стоит забывать, что Блонскому принадлежит очень своеобразная концеп­ ция такой локализации, близкая к высказанным перед самой смертью идеям Выготского по этому вопросу,— «большой мозг яв­ ляется совокупностью центров условных рефлексов»12. Даж е раз­ делы о психоанализе в «Очерке научной психологии» и «Педаго­ гической психологии» названы совершенно одинаково — «Психо­ патология обыденной жизни».

Читатель, может быть, уже заметил, что с самого начала на­ учно-психологическая деятельность Выготского строилась как реа­ лизация программы Блонского. Здесь и сравнение поведения чело­ века с животным, и сравнение взрослого с ребенком, и сравнение современного человека и человека «первобытной» культуры, и ис­ следование разного рода патологических отклонений поведения.

Но прежде чем он приступил к реализации этой программы, ему надо было четко сформулировать свое научное кредо, опре­ делить собственный путь в современной ему психологии. Это было сделано в нескольких статьях: «Сознание как психология поведе­ ния» (1925), «Методика рефлексологического и психологического исследования» (1926), предисловие к учебнику А. Ф. Лазурского «Психология общая и экспериментальная» (1925). Есть и еще ряд публикаций тех лет. И конечно, оставшаяся тогда неопубликованной «Психология искусства». Этот ряд замыкается знаменитой работой (тоже оставшейся тогда в рукописи) «Исторический смысл пси­ хологического кризиса», которой, как уже говорилось, будет посвя­ щена особая глава нашей книги.

Обратимся к этим ранним психологическим работам Льва Семе­ новича Выготского. Однако сначала давайте посмотрим, что про­ исходило тогда в стенах Института психологии, где они были напи­ саны.

*** Институт (см. первую страницу обложки) — его полное назва­ ние было Институт экспериментальной психологии при Московском университете (в 1923 г. он был передан во вновь образованную РАНИОН — Российскую ассоциацию научных институтов общест­ венных наук) — был основан в 1912 г. Георгием Ивановичем Чел пановым на деньги известного купца-мецената С. И. Щукина с ус­ ловием, что институту будет присвоено имя его жены. Так и носил до Октябрьской революции этот институт имя Щукиной.

Кто такой был Георгий Иванович Челпанов? А. Р. Лурия в своих мемуарах аттестует его как «идеалистического философа и логика, преподававшего также и психологию»13. Это — пусть меня простит покойный Александр Романович — просто неверно. Конечно, в том, что как философ Челпанов был идеалистом, никто не может усом­ ниться. Но многое в судьбах созданного им института и советской психологии вообще останется непонятным, если мы не обратим вни­ мание, что Челпанов был не просто идеалистом, а последовательно проводил в психологии дуалистическую точку зрения, отстаивая концепцию «психофизического параллелизма» и тем самым объек­ тивно способствуя развитию экспериментальной психологии.

Так что совершенно прав А. В. Петровский, когда он пишет:

«Было бы, однако, ошибкой на основании всего того, что сказано о деятельности Челпанова в предреволюционные годы, рисовать его портрет только, черной краской»14. Его значение для становления в России экспериментальной (эмпирической) психологии огромно, и он не только «преподавал психологию», но и был одним из круп­ нейших русских психологов. Логиком он был тоже блестящим, его литографированный курс логики — одна из наиболее глубоких книг по этим вопросам на русском языке.

Не случайно Г. И. Челпанова высоко ценил не кто иной, как И. П. Павлов. В 1914 г., когда состоялась официальная церемония открытия института, он прислал Челпанову поздравительное письмо.

К началу 20-х годов относится характерный случай, происшедший с А. Н. Леонтьевым. Он описан в книге К. Левитина со слов самого Леонтьева, я слышал из его уст аналогичный рассказ.

Передаю его в своем варианте:

«В 1925 г. мы с Лурией были командированы в Институт экспе­ риментальной медицины к Павлову. Остановились в Доме приез­ жающих ученых. Я пытался уговорить Александра Романовича схо­ дить пообедать в ресторан «Олимп» на Невском. Но он стал говорить что-то о «буржуазных предрассудках» и заявил, что желает обедать в университетской столовой. Отправившись туда, он отра­ вился и в тот час, когда нам была назначена аудиенция у Павлова, лежал весь зеленый в нашей комнате на втором этаже Дома ученых.

У Павлова было заведено, что посетители представлялись ему после обхода лабораторий. Ассистент Павлова, Д. К. Фурсиков, присоединил меня к свите Павлова, совершавшей обход вместе с ним. (Опускаю часть рассказа о том, как этот обход проходил.— А. Л.) И вот меня представляют Павлову. Фурсиков сказал: «Это из Москвы, молодой сотрудник Института психологии». Павлов подал мне руку и сразу спросил: «Как поживает Георгий Иванович?» Я смешался и сказал: «Сейчас директор — Корнилов. Направление института изменено — мы работаем над объективными методами изучения реакций человека».

Павлов взорвался: «Сожалею, молодой человек». Резко повер­ нулся ко мне спиной и ушел. Потом я узнал от П. С. Попова, что Павлов носился с идеей создания в Колтушах отдела психологии и приглашал Челпанова на заведование. В дневнике Попова опи­ сана вся история переговоров с Челпановым об этом».

(Это не дословная запись, она существует в виде очень под­ робного конспекта. Ее история такова: за три года до смерти, весной 1976 г., отец еженедельно, по субботам, рассказывал мне об этапах своей научной биографии. Я еще не раз буду обращаться в этой книге к блокноту, где очень подробно, с отдельными прямыми цита­ тами, законспектированы эти устные рассказы.) В институт, возглавляемый Челпановым, пришли многие талант­ ливые люди. Одним из них был уже упомянутый Константин Нико­ лаевич Корнилов. Он был родом из Тюмени, с большим трудом сумел попасть в Омскую учительскую семинарию, затем работал народ­ ным учителем. Пройдя за два года курс гимназии и сдав экзамен, он поступает в Московский университет, успешно оканчивает его и оста­ ется при нем «для подготовки к профессорской деятельности», как тогда говорили, сейчас нечто подобное называется аспирантурой.

Его учителем был Чел панов, под его руководством Корнилов начи­ нает в 1909 г. экспериментально-психологические исследования.

Предметом этих исследований были психические реакции человека, и к началу 20-х годов у него сложилась на этой базе теоретическая концепция, которую Корнилов описал в монографии «Учение о реак­ циях человека с психологической точки зрения (реактология)».

Другими молодыми сотрудниками Челпанова были (называю самых известных) Н. А. Рыбников, Б. Н. Северный, В. М. Экземпляр­ ский. Каждый из них по-своему интересен и вписал свою оригиналь­ ную страницу в историю советской психологии. «Левое», античелпановское крыло представлял в первые годы после Октября молодой тогда Н. Ф. Добрынин.

Впрочем, в первые годы после Октября в институте ничего, по сути дела, не менялось. Перестройка психологии началась примерно в 1922 г. накануне Первого Всероссийского съезда по психонев­ рологии. Во главе оппозиции встал Корнилов. Он поставил непростую цель: перестроить психологию на материалистической, марксистской основе и в то же время приблизить ее к потребностям жизни, прак­ тики.

Любопытно, что между 1921 г., когда вышла названная книга Корнилова, и январем 1923, когда он выступил со знаменитым докла­ дом «Современная психология и марксизм», Корнилов довольно резко изменил свои позиции. В книге он прочно стоит на почве меха­ нистического, вульгарного материализма, утверждая, например, что «психология есть не больше, как часть физики»15. Что же он гово­ рит в докладе на Первом психоневрологическом съезде? (Кроме него, с основными докладами выступили Г. И. Челпанов, В. М. Бехте­ рев и П. П. Блонский.) Во-первых, Корнилов делает решительный шаг от механисти­ ческого материализма к диалектическому. Во-вторых, он противо­ поставляет свои взгляды дуалистическому разделению психического и физического. Психика — отражение бытия, но это отражение носит специфический, субъективный характер. Здесь Корнилов первым в психологии пытается опереться на ленинскую теорию от­ ражения. Система современной психологии, по Корнилову, должна включать в себя и социальную психологию, основывающуюся на теории исторического материализма.

В 1921 г., следуя за своим учителем Чел Пановым, Корнилов требовал отделения психологии от философии. А в 1923 г. его доклад открывался словами: «Попытка применить марксизм... к области психологии для многих кажется наиабсурднейшей мыслью, содер­ жащей в самой себе коренное противоречие»1 — этими «многими»

как раз и были Челпанов и челпановцы. Для них единственным допустимым полем применения марксизма были непосредственно социальные процессы.

К сожалению, дальше этих общих'заявлений К- Н. Корнилов, в сущности, не пошел ни тогда, ни позже. Вернее, пошел, но уже в сторону от подлинно материалистической психологии.

В течение почти года институт кипел, в его большой аудито­ рии то и дело вспыхивали дискуссии. Корниловцы боролись с челпановцами, и первые, конечно, победили: в ноябре 1923 г. Госу­ дарственный ученый совет принял решение о снятии Челпанова с поста директора института и назначении на этот пост Корнилова.

А в январе 1924 г. Корнилов, уже как триумфатор, выступал на Втором съезде по психоневрологии.

С уходом Челпанова из института, естественно, ушли и его сто­ ронники, и весь 1924 г. институт лихорадило. Менялись люди, меня­ лись исследовательские задачи. Из Казани еще в конце 1923 г.

был приглашен молодой А. Р. Лурия и сразу был назначен ученым секретарем института. Он рассказывает: «Ситуация в институте, когда я приехал, была очень своеобразной. Все лаборатории были переименованы так, что их названия включали термин «реакции», была лаборатория визуальных реакций (восприятие), мнемонических реакций (память), эмоциональных реакций и т. д. Все это имело целью уничтожить какие-либо следы субъективной психологии и заменить ее разновидностью бихевиоризма.

Штат сотрудников был молод и неопытен. Все были не старше двадцати четырех лет (это не совсем верно. В институте работали и психологи старшего поколения, но их, действительно, осталось мало.— А. Л.), и мало кто имел соответствующую подготовку, но все горели энтузиазмом, а выбор работ, проводившихся по разным реакциям, был действительно широк: белые мыши бегали по лаби­ ринтам, тщательно изучались различные двигательные реакции взрослых испытуемых, занимались проблемами образования»17.

Но это писалось в опубликованной автобиографии. А вот как рассказывал о том же периоде Лурия в своем устном докладе «Пути раннего развития советской психологии. Двадцатые годы», прочи­ танном 25 марта 1974 г.: «Я сразу попал в самую гущу событий.

Предполагалось, что институт наш должен перестроить всю пси­ хологию... Пока же перестройка психологии протекала в двух фор­ мах: во-первых — переименование, во-вторых — перемещение... Всю­ ду, где можно и где нельзя, мы вставляли слово «реакция», искрен­ не веря, что делаем при этом важное и серьезное дело. Одновремен­ но мы переносили мебель из одной лаборатории в другую, и я пре­ красно помню, как я сам, таская столы по лестницам, был уверен, что именно на этом пути мы перестроим работу и создадим новую основу для советской психологии.

Этот период интересен своей наивностью и своим энтузиазмом, но, естественно, скоро он пришел в тупик. Расхождения с Корни­ ловым начались почти сразу, его линия нам не нравилась, но работы в институте должны были вестись — вот они и шли, и привели впо­ следствии к весьма любопытным результатам»18.

Примерно то же вспоминал об этом времени А. Н. Леонтьев.

Он появился в институте в самом конце 1923 г. и стал сотрудником лаборатории аффективных реакций, руководимой Лурией. (А в феврале 1924 г. в институт пришел Выготский и тоже стал сотруд­ ником Лурия.) Структура и персональный состав института в 1924 г. описаны в сборнике «Проблемы современной психологии» (1926). «Действи­ тельными членами института» считались Корнилов, Блонский, A. Б. Залкинд, заведовавший секцией психопатологии и погибший в годы репрессий, М. А. Рейснер — известный социальный психо­ лог, отец Ларисы Рейснер (жены Ф. Ф. Раскольникова, писатель­ ницы и журналистки, прототипа женщины-комиссара в «Оптимис­ тической трагедии» Вишневского), физиолог Николай Александро­ вич Бернштейн, развивавший идею Сеченова о единстве импульса, сознания и поступка, и Н. А. Рыбников, специалист по детской речи.

Затем идут «научные сотрудники 1-го разряда», по-нынешнему старшие научные сотрудники. В их числе знаменитый зоопсихолог B. М. Боровский, основоположники психотехники (прикладной пси­ хологии) И. Н. Шпильрейн и С. Г. Геллерштейн, А. Р. Лурия и еще три человека. Из «научных сотрудников 2-го разряда» (млад­ ших научных сотрудников) назовем Л. С. Выготского, Н. Ф. Доб­ рынина и известного в дальнейшем психолога В. А. Артемова. На­ конец, идут «внештатные сотрудники института». Среди них А. Н. Леонтьев, М. С. Либединский, Д. Н. Богоявленский. В нашей книге встретятся также имена «внештатных» Б. Е. Варшавы, Л. В. Занкова, Л. С. Сахарова, И. М. Соловьева.

Давайте взглянем, как относился новый сотрудник института к корниловской реактологии и бехтеревской рефлексологии. К по­ следней (в лице известного физиолога В. П. Протопопова) — с большим скепсисом. Его знаменитое выступление в январе 1924 г.

содержит блестящее рассуждение. Бехтерев и его сотрудники-рефлексологи, говорит Выготский, считают невозможным о п р а ш и ­ в а т ь испытуемого, они просто регистрируют его рефлексы. Но ведь мысль, вмешательство которой может коренным образом изме­ нить течение рефлекса,— это тоже, по Сеченову и Бехтереву, затор­ моженный рефлекс! И «рефлексология обязана учитывать и мысли и всю психику, если она хочет понять поведение. Психика — только заторможенное движение, а объективно не только то, что можно пощупать и что видно всякому. То, что видно только в микроскоп или телескоп или при рентгеновых лучах, тоже объективно. Так же объективны и заторможенные рефлексы»19.

Что же такое сознание? Это рефлекс рефлексов, «переживание переживаний, точно таким же образом, как переживания просто — суть переживания предметов»20. Сознание — это передаточный ме­ ханизм между системами рефлексов.

Вторая важная мысль этого доклада. Есть группа социальных раздражителей, исходящих от людей. Я могу воссоздать их, они для меня обратимы и определяют мое поведение иначе, чем все прочие. Это речевые рефлексы. Здесь корень вопроса о познании чужой психики: «Мы сознаем себя, потому что мы сознаем других...

Мы сознаем себя только постольку, поскольку мы являемся сами для себя д р у г и м и, т. е. поскольку мы собственные рефлексы мо­ жем вновь воспринимать как раздражители»21.

«Это, конечно, материализм чистейшей воды — отказаться от психики,— критикует Выготский рефлексологов,— но только мате­ риализм в своей области; вне ее это чистейший воды идеализм — выделять психику и ее изучение из общей системы поведения чело­ века.

Психики без поведения так же не существует, как и поведения без психики, потому хотя бы, что это одно и то же»22. Вот неожи­ данное высказывание для сторонника «поведенческой» психологии!

Психические явления — это реакции, отраженные другими системами рефлексов — речью, чувством (эмоцией). Субъективные явления доступны мне одному, потому что только я один воспринимаю в ка­ честве раздражителей собственные рефлексы...

Возьмем вторую из программных статей этого периода — работу «Сознание как проблема психологии поведения», опубликованную в 1925 г. Но чтобы ее до конца понять, надо сначала проштудиро­ вать опубликованную позже (1926 г.), но написанную раньше ста­ тью «Проблема доминантных реакций» (она была доложена в мае 1924 г., а «Сознание» — в октябре). Это в некоторых отношениях статья очень «корниловская», и неудивительно, что на этом этапе2 6 Корнилов активно поддерживал исследования Выготского: любимая идея Корнилова о целостности реакции, в которой в отличие от рефлекса участвует весь организм, находит здесь теоретическое и экспериментальное обоснование. Опираясь на учение замечательного физиолога академика А. А. Ухтомского о доминанте, Выготский высказывает общий тезис, что «поведение чёловека организуется по принципу доминанты. Для психологии это должно означать не главенствующий шаг возбуждения, но г о с п о д с т в у ю щ у ю тен­ денцию поведения»23.

Вдумайтесь в этот тезис: целостность поведения не в том, н а ч т о реагирует человек, не в самом факте реакции или.рефлекса, а в том, к а к он реагирует, что оказывается здесь главным, а что — подчиненным. П о с т у п о к определяет и то, на что реагирует чело­ век, и то, какие психические процессы при этом происходят. Сече­ новская традиция!

А теперь статья о сознании, в эпиграф которой поставлены зна­ менитые слова Маркса из «Капитала» об отличии самого плохого архитектора от наилучшей пчелы. Но, что характерно, с включением дальнейшего рассуждения Маркса о том, что в конце труда полу­ чается результат, который с самого начала имелся идеально в пред­ ставлении работника, и о том, что этот последний осуществляет в труде сознательную цель, которая и определяет способ и характер его действий. Это марксово рассуждение, как легко видеть, довольно трудно согласовать и с рефлексологией, и с реактологией...

Выготский убедительно доказывает: нельзя объективно изучать поведение человека, изгоняя из психологии сознание, мысль; поведение есть определенная с т р у к т у р а. «Человек вовсе не кожаный мешок, наполненный рефлексами, и мозг — не гостиница для случайно останавливающихся рядом условных рефлексов»24. Сказав «реф­ лекс», мы ничего не говорим. «То рефлекс, и э т о тоже рефлекс, но что же отличает э т о от т о г о ? » 25. Сознание и есть проблема струк­ туры поведения. Ему должно быть найдено истолкование в о д н о м р я д у со всеми реакциями организма. И второе требование — наша гипотеза сознания должна без натяжки объяснить все основные вопросы, связанные с сознанием.

А дальше идет сама гипотеза о природе сознания.

1. Прав Маркс: для человека характерно активное приспособ­ ление среды к себе; труд предполагает первоначально образ буду­ щего результата; отсюда идея у д в о е н и я ч е л о в е ч е с к о г о о п ы т а — сначала он выступает в идеальной форме, форме представ­ ления, а затем в виде движений рук и изменения материала.

2. Связь рефлексов между собой, система рефлексов — это и есть механизм сознания. Оно есть «взаимодействие, отражение, взаимовозбуждение различных систем рефлексов. Сознательно то, что передается в качестве раздражителя на другие системы и вы­ зывает в них отклик»26. Это мы уже знаем из другой статьи Выгот­ ского.

3. Если сознание — это передаточные механизмы рефлексов, то легко интерпретировать и самосознание, и самонаблюдение, и осо-2 7 знание человеком своих эмоций, своего познания, своей воли. Это Выготский и делает в своей статье.

4. «Но едва ли не самое важное — это то, что в свете этих мыслей разъясняется развитие сознания с момента рождения, происхож­ дение его из опыта, его в т о р и ч н о с т ь и, следовательно, психо­ логическая обусловленность средой. Бытие определяет сознание — этот закон впервые здесь может, при известной разработке, получить точный психологический смысл...»^7

5. Социальные раздражители, например речь, психологически специфичны: они иным образом определяют поведение. И не слу­ чайно «сознательность речи и социальный опыт возникают одновре­ менно и совершенно параллельно»: ведь «сознание есть как бы социальный контакт с самим собой»28.

Сейчас все эти положения Выготского звучат или тривиально, или даже как устаревшие. Но когда они были высказаны, они были революционными. Судите сами.

Перед нами несколько книг, изданных в 1924— 1925 гг. Одна из них написана известным психологом, педагогом, видным деятелем Наркомпроса и сотрудником Института психологии А. Б. Залкиндом — «Очерки культуры революционного времени» (М., 1924). Ав­ тор другой — «Наука о подведении человека» (М., 1925) — Л. В. Занков к этому времени не только несколько лет был сотрудником Инсти­ тута психологии, но и около года работал непосредственно вместе с Выготским. Автор третьей книги — «Современная психология и марк­ сизм» (Л., 1924) — нам хорошо известен — это К. Н. Корнилов.

Концепция Залкинда — типичная вульгаризация психофизиоло­ гических проблем.

Книга открывается, например, требованием:

«Марксисты обязаны немедленно заняться социологизированиём психофизиологии» (с. 10). А дальше вполне в духе «коллективной рефлексологии» В. М. Бехтерева идут рассуждения о классовой физиологии, о человеке как «глубоко общественно дифференциро­ ванном» животном, носящем «этот резкий социальный оттенок во всех своих биологических отправлениях» (с. 15). Педагогика — это «воспитание общественных рефлексов». И т. д. А книга ведь выш­ ла для того времени гигантским тиражом — 10 тыс. экземпляров — в популярном московском издательстве «Работник просвещения», продукция которого была рассчитана на учителей.

Маленькая книжечка Занкова популярная, она издана «Биб­ лиотекой «Огонька» еще большим тиражом — 50 тыс. Автор наме­ рен «очертить контуры современного материалистического понима­ ния и объяснения поведения человека». Чтобы не было недоразу­ мений, Л. В. Занков сразу же поясняет: «Под поведением мы ра­ зумеем приспособление к окружающей среде» (с. 5).

Обрушиваясь, что естественно, на «старую психологию», Зан­ ков видит преимущество науки о поведении в том, что для нее «все решительно психические явления суть рефлексы, только более или ^енее сложные», их правила и законы надо искать в... физиологии нервной системы. В общем, опять рефлексология, своеобразный гибрид Павлова и Бехтерева. Это особенно ясно видно в анализе речи: для Занкова это всего-навсего «голосовые рефлексы». «Сло­ во есть движение в ответ на определенное раздражение. В этом от­ ношении оно не отличается от движения рукой» (с. 31).

Только в последней главке, «Роль общественной среды», автор спохватывается и начинает обвинять рефлексологов в невнимании к социальным факторам поведения. Оказывается, у человека пове­ дение — это уже совсем не приспособление к среде, а активное воздействие на природу при помощи орудий (следует цитата из М аркса). Но Занков не нашел ничего лучшего, как сочувственно процитировать в этой связи очень неудачную формулировку Н. И. Бухарина из его популярного в то время пособия «Теория исторического материализма»: отдельная личность, «как шкурка от колбасы, набита влияниями среды» (не с этой ли формулировкой полемизирует Выготский, говоря, что человек «не кожаный мешок, наполненный рефлексами»?). Кончается книга призывом соединить обе точки зрения — биологическую и социальную.

Корнилов, претендовавший на роль лидера марксистской пси­ хологии (и действительно бывший им), казалось бы, должен был быть более осторожным в формулировках... Но интересно, что прин­ ципиальные вопросы методологии психологии у него появляются только на 72-й странице. В каком же виде? «Взгляните на эти об­ щеизвестные рисунки мозга великого математика — Гаусса и мозга неквалифицированного рабочего, и разница в биологических осо­ бенностях, обусловленных социальными условиями, будет налицо».

Не правда ли, выразительный образчик «социальной психологии»

на корниловский манер?!

Оба направления, и павловское, и бехтеревское, по Корнилову, берут только индивидуальную психологию. Это верно, если считать их психологическими. А какова альтернатива? «Лишь на фоне со­ циальной, классовой, профессиональной психологии для нас кон­ кретнее, яснее, а главное, жизненнее станет и эта индивидуальная психология» (с. 73). Не объяснить индивидуальную психологию через ее социальную сущность, а прибавить к ней социальный «фон»!

И дальше: «Из двух факторов, определяющих поведение человека,— социологического и биологического — мы отдаем полное преиму­ щество первому из них». В чем же суть социологического подхода?

«Марксистская психология рассматривает каждого человека как вариацию определенного класса» (с. 75).

Какая колоссальная разница между этими методологически и теоретически беспомощными книжками и статьями Выготского! Меж­ ду ними лежит целая историческая эпоха в развитии науки.

Мы не остановились еще на нескольких публикациях Выготского.

Например, в тех же «Проблемах современной психологии» опубли­ кован перевод статьи знаменитого гештальтпсихолога К- Коффки о самонаблюдении, которому предпослано введение Льва Семено­ вича. А в этом введении четко поставлена задача размежевания марксистской психологии с американским бихевиоризмом и русской рефлексологией. И сказано: марксистскую психологию ожидает борьба «за утверждение принципиальных основ социальной пси-2 9 хологии общественного человека» (с. 176). Яснее не скажешь.

Здесь Выготский солидаризируется с Блонским (помните: «Челове­ ческий индивидуум есть социальный продукт»?) и очевидным об­ разом расходится с Корниловым.

Предисловие Выготского к учебнику психологии А.

Ф. Лазурского (он был переиздан и взят на вооружение после того, как к руководству психологией пришел Корнилов: надо было чем-то за­ менить широко распространенные учебники Челпанова!) содержит ту самую мысль Маркса о «своеобразии активного трудового приспособ­ ления человеком природы к себе», которую Л. В. Занков вспомнил на последних страницах своей книжки. В этом предисловии вообще много любопытных моментов. Вот, например: одобрительно цити­ руется утверждение Лазурского, что «всякое душевное пережива­ ние... есть уже процесс или деятельность» (1, 71 ) 29. Или в конце этого предисловия две страницы о том, какой будет или должна быть в будущем материалистическая психология. Здесь уже, хотя и кон­ спективно, содержатся все основные идеи «Психологического кри­ зиса», хотя написано все это в 1924 г. Здесь и идея синтеза (а не взаимодополнения!) биологического и социального подхода к пове­ дению, и указание на необходимость опоры на строго научную (т. е.

марксистскую) философию, и требование пересмотра всего научного аппарата «старой» эмпирической психологии.

Это предисловие не может быть, впрочем, оторвано от тех редак­ ционных дополнений, которые были сделаны в тексте книги Л азур­ ского В. А. Артемовым, Н. Ф. Добрыниным, А. Р. Лурия и самим Выготским. Среди них есть принципиально важные. Так, на с. 55—56 «сознаваемость нами нашей психики» выводится из «действенного характера наших реакций» — глубоко материалистическая идея, идущая опять-таки от Сеченова. На с. 196 указывается, что представ­ ления о пространстве и времени «развились как результат социаль­ ной деятельности и соответствуют той или другой ступени этой деятельности»: это не натужное «социологизирование» физиологии человека! Влечения (потребности), по мнению редакторов, «служат теми постоянными внутренними раздражителями личности, которые требуют определенного удовлетворения и тем направляют все пове­ дение человека», «являясь в своей сложной части результатом продолжительных социальных влияний» (с. 227). Сейчас то же мы называем «социогенными потребностями».

Казалось бы, всего этого достаточно. И тем не менее в истории советской психологии не оскудевают утверждения, не имеющие ничего общего с действительными взглядами раннего Выготского.

Вот, например, двадцатилетней давности книга проф. А. В. Брушлинского. По нему выходит, что «после 1927 года» Выготский «по­ степенно оставляет бихевиористские позиции»30. Как бы ни оценивать эту книгу в целом (я, например, не могу согласиться со многими утверждениями автора, но с удовольствием отмечаю его серьезное и уважительное отношение ко взглядам Выготского, нередко ему чуждым), здесь налицо грубое упрощение. Уж кем-кем, а бихевиористом Выготский не был никогда — ни в описываемый, ни в какойлибо другой период!

Никак невозможно согласиться и с тем, как анализирует зна­ менитый доклад о сознании академик АПН СССР А. В. Петров­ ский. Он почему-то считает, что определение сознания как реф­ лекса рефлексов противоречит марксистско-ленинскому пониманию сознания как субъективного образа объективного мира31. Особенно «подозрительным» А. В. Петровскому кажется следующий пассаж Выготского: «Вся разница между сознанием и миром (между реф­ лексом на рефлекс и рефлексом на раздражитель) только в контексте явлений. В контексте раздражителей это мир; в контексте моих реф­ лексов это сознание. Это окно — предмет (раздражитель моих реф­ лексов); оно же с теми же качествами — мое ощущение (рефлекс, переданный в другие системы)» (1, 41—42).

Да, действительно, так соблазнительно соотнести эти слова с приведенным выше высказыванием К. Коффки: «Я назвал бы вос­ приятием письменный стол, за которым я пишу» — или с любым другим аналогичным программным заявлением гештальтпсихологов.

Разница маленькая: что мы считаем чем. То ли письменный стол — это восприятие (образ восприятия), то ли образ восприятия— это письменный стол. В первом случае мы прямо попадаем в объятия Маха и иже с ним — читайте знаменитую книгу В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Во втором, наоборот, мы при­ ходим к принципиально важной идее п р е д м е т н о с т и восприятия (и предметности сознания); между прочим, в числе разработанных гештальтпсихологами принципов восприятия предметность восприя­ тия отсутствует, что вполне естественно. У Выготского, как явствует из всех его работ этого периода, как раз не махистская, а вполне материалистическая позиция. Если окно — это объективный предмет, то слова, что в ощущении оно выступает «с теми же качествами», звучат, по-моему, совершенно недвусмысленно. Ну, а определение сознания как рефлекса рефлексов? Но вспомните: сознание есть переживание переживаний, как переживания суть переживания пред­ метов. П р е д м е т о в ! ! ! И дальше об удвоении опыта и образе ре­ зультата... Здесь то самое несовершенство языка психологии (и фи­ зиологии), на которое всю свою жизнь горько жаловался Выготский.

В общем не нужно представлять Выготского наивным и философски малограмотным. В анализе его взглядов, как убеждаешься постоян­ но, приходится исходить из своеобразной презумпции компетент­ ности: как только вам покажется, что-де Выготский чего-то не понял или неправильно оценил, ищите место в его работах, из коего вам будет ясно, что он все понял и оценил правильно... Только не всегда мы с ним говорим на одном языке.

В одной из своих статей А. В. Луначарский передает следующие слова Ленина: «Когда, читая какого-нибудь крупного писателя, вы находите нелепым и неправильным то или другое его положение, предположите сначала, что вы до него не доросли, и постарайтесь понять. Почти всегда от этого получится плюс». Заменим слово «писатель» на «ученый», и эти слова можно отнести к Выготскому...

Осталось сказать об одной работе этого периода — монографии «Психология искусства». Говоря о ней и называя ее диссертацией, забывают оговорить, что результатом защиты должно было быть не присуждение кандидатской или докторской степени (их тогда не существовало!), а звание «научного сотрудника первого разряда»

(от самой защиты Выготского освободили, так как он заболел и попал в больницу. Звание ему присудили заочно).

Если взять общепсихологическую сторону этой книги, занимаю­ щую, впрочем, мало места в ней, то она очень близка другим работам тех лет. Так, психика рассматривается «как посредствующий меха­ низм, при помощи которого экономические отношения и социальнополитический строй творят ту или иную идеологию»32. А дальше прямо говорится: «...в самом интимном, личном движении мысли, чувства и т. п. психика отдельного лица все же социальна и социально обусловлена»33; не правы те психологи, которые выводят общест­ венную психику из индивидуальной,— все обстоит как раз наоборот, и «именно психология отдельного человека... это и есть психика, которую изучает социальная психология» (там же). Но самое глав­ ное в этой книге — парадоксальное доказательство теории куль­ турно-исторического опосредования индивидуальной психики (см. о ней ниже, в третьей главе) на материале, самом сложном для ана­ лиза,— материале искусства. «...Техника не просто удлиняет руку человека, так же точно и искусство есть как бы удлиненное, «об­ щественное чувство»34. А дальше идут замечательные, часто цити­ руемые слова: «Переплавка чувств вне нас совершается силой со­ циального чувства, которое объективировано, вынесено вне нас, материализовано и закреплено во внешних предметах искусства, которые сделались орудиями общества»35.

Эта книга почему-то не была напечатана при жизни автора.

Его ближайшие ученики, в частности А. Н. Леонтьев, с рукописью тогда не были знакомы. Он ее показывал (или подарил), однако, Сергею Михайловичу Эйзенштейну — в его архиве сохранился эк­ земпляр. По нему и готовилось к печати второе издание «Психо­ логии искусства».

Глава вторая. Наука о новом человеке (исторический смысл психологического кризиса)

–  –  –

Между 1924 г. и зимой 1925/26 г. в жизни Выготского случи­ лось много важного. Он стал преподавать психологию в Москов­ ском институте педологии и дефектологии, в Академии коммунисти­ ческого воспитания, на Высших педагогических курсах. Но самое главное — встретились, нашли друг друга и стали единомышленни­ ками Лев Семенович и два его ближайших ученика — А. Н. Леон­ тьев и А. Р. Лурия. Родилась психологическая школа, которую Выготский назвал культурно-исторической,— о ней мы расскажем в следующей, третьей главе. Летом 1925 г. Выготский ездил в Англию, Германию, Францию и Голландию в научную командировку; в июле он, в частности, выступил в Лондоне на Международном конгрессе по обучению глухонемых с большим докладом «Принципы социаль­ ного обучения глухонемых детей в России». Вернувшись в СССР, он вновь пережил резкое обострение туберкулеза легких (первая вспышка этой болезни, сведшей его в конце концов в могилу, слу­ чилась в 1920 г.), и в ноябре его уложили на несколько месяцев в больницу. Условия, в которых он там находился, были ужасны, состояние здоровья очень плохое, в письмах Выготского из боль­ ницы то и дело возникает мысль о близкой смерти.

В больнице Лев Семенович, однако, не терял времени. За эти месяцы вынужденной изоляции он написал большую книгу, назвав ее «Исторический смысл психологического кризиса»1. Книгу читали в рукописи многие его ученики и другие психологи, но ни при жизни Выготского, ни в первые десятилетия после его смерти она не была напечатана. Это произошло только в 1982 г., когда ее полный текст был включен в первый том Собрания сочинений Выготского. Пять­ десят шесть лет... Эта книга прожила в виде рукописи целую чело­ веческую жизнь! Хотя и славную — после 1956 г. о ней постоянно говорили на конференциях, писали в научных журналах.

И неудивительно. Ведь в этой книге Лев Семенович Выготский сумел не только глубоко разобраться в истории и тенденциях сов­ ременной ему психологии, западной и советской. Он заложил основы марксистской психологии, наметив пути ее развития на многие де­ сятилетия, почти на целый век вперед! Сейчас часто говорят, что 2 За к 2321 Л А. Леонтьев 33 в «Историческом смысле психологического кризиса» Выготский сформулировал исследовательскую программу, над выполнением которой трудится советская психология — и еще долго будет тру­ диться...

Вот он, первый том Собрания сочинений Выготского.

...Увлекательно рассказывает автор о биографии научных идей.

Вот совершается какое-то научное открытие, «перестраивающее обычное представление обо всей той области явлений, к которой оно относится». Затем идет вторая стадия — «растягивание идеи на более обширный материал, чем тот, который она охватывает», и сама идея приобретает более отвлеченную формулировку. Потом наступает третья стадия: идея существует уже в форме абстрактно сформулированного принципа (объяснительного принципа) и участ­ вует в «борьбе за существование», так как обычно «успела овла­ деть целой дисциплиной» (областью науки).

Четвертая стадия:

идея как объяснительный принцип отделяется от основного понятия, включается в ту или иную философскую систему, становится целым мировоззрением.

Но затем «это открытие, раздувшееся до мировоззрения, как лягушка, раздувшаяся в вола, этот мещанин во дворянстве, попа­ дает в самую опасную пятую стадию развития: оно легко лопается, как мыльный пузырь; во всяком случае, оно вступает в стадию борь­ бы и отрицания, которые оно встречает теперь со всех сторон».

И эта стадия превращает чисто «познавательный факт» в «факт социальной жизни», идея обнаруживает свои социальные корни и каким социальным интересам она служит.

В этой стадии идее «указывают на ее мещанское, т. е. дейст­ вительное, происхождение. Ее ограничивают теми областями, отку­ да она пришла; ее заставляют проделать вспять свое развитие; ее признают как частное открытие, но отвергают как мировоззрение».

«Как революционизирующая науку идея она перестает существо­ вать: это идея, вышедшая в отставку и получившая по своему ведом­ ству генеральский чин» (1, 303—305).

Таких идей к моменту написания книги обнаружилось четыре:

идея психоанализа (3. Фрейд), рефлексологии (И. П. Павлов, В. М. Бехтерев), гештальтпсихологии (М. Вертгеймер, В. Келер, К. Коффка) и так называемого «персонализма», представленного известным психологом В. Штерном.

«Психология осознала, что для нее вопрос жизни и смерти — найти общий объяснительный принцип, и она хватается за всякую идею, хотя бы и недостоверную» (1, 309). Место общего заполняют частные принципы.

Дальше Выготский долго и убедительно рассуждает о необ­ ходимости построения общей психологии, которая относилась бы к частным психологическим дисциплинам, как алгебра к арифметике.

И в основе этой общей психологии должен лежать единый методо­ логический базис.

А что на деле? Эклектика, механическое соеди:

нение идей, надерганных из разных систем. «...Берется хвост от одной системы и приставляется к голове другой, в промежуток вдвигается туловище от третьей. Не то, чтобы они были неверны, эти чудовищные комбинации, они верны до последнего десятичного знака, но вопрос, на который они хотят ответить, поставлен ложно.

Можно количество жителей Парагвая умножить на число верст от Земли до Солнца и полученное произведение разделить на среднюю продолжительность жизни слона и безупречно провести всю опера­ цию, без ошибки в одной цифре, и все же полученное число может ввести в заблуждение того, кто захочет узнать, каков национальный доход этой страны» (1, 326). Получается «сведёние воедино чужого вопроса с чужим ответом», «механическое перенесение кусков чужой системы в свою». Но «кто берет чужой платок, берет и чужой запах, гласит восточная пословица» (1, 329); заимствуя чужую идею, мы берем и «добрую долю запаха этих систем, т. е. философского духа авторов».

Беда в том, говорит Выготский, что психологию все время «при­ писывали» то к биологии, то к социологии, но мало кто рассуждал о ней с позиций ее собственной, п с и х о л о г и ч е с к о й методологии.

В чем же главная ее собственная, психологическая проблема? «Соб­ ственная проблема психологии заключена... в ограниченности нашего непосредственного опыта... Мы видим лишь маленький отрезок ми­ ра; наши чувства дают нам мир в выдержках, извлечениях, важ ­ ных для нас... Сознание как бы прыжками следует за природой, с пропусками, пробелами. Психика выбирает устойчивые точки дейст­ вительности среди всеобщего движения. Она есть островки безо­ пасности в гераклитовом потоке» (1, 347). (Выготский имеет в виду знаменитую идею греческого философа-материалиста Гераклита о том, что «все течет», что в одну и ту же реку невозможно войти дважды.) Значит, психолог должен сознавать исследуемое психическое явление, а не «сопереживать» ему. А для этого нужен, разработан­ ный научный «язык» психологии, пересмотр терминологии. Ведь «слово, называя факт, дает вместе с тем философию факта, его систему» (1, 358). Это не такая уж «внешняя» проблема. Ведь «рево­ люция всегда срывает с вещей старые имена — в политике и в науке»

(1,3 5 9 ).

Одним словом, при внимательном анализе «в науке открывается некоторое принципиальное единство знания, идущее от верховнейших принципов до выбора слова. Что же обеспечивает это един­ ство всей научной системы? Принципиально-методологический ске­ лет. Исследователь, поскольку он не техник, регистратор и испол­ нитель (ниже Выготский прекрасно говорит о «столь развившемся теперь в науке фельдшеризме», т. е. отрыве технической стороны исследования от научного мышления.— А. Л.), есть всегда философ, который во время исследования и описания мыслит о явлении, и способ его мышления сказывается в словах, которыми он пользует­ ся» (1, 365).

Наука, в том числе психология,— это не мертвое, законченное, неподвижное целое, состоящее из готовых положений. Она пред­ стает перед нами «в виде живой, постоянно развивающейся и идущей вперед системы доказанных фактов, законов, предположений, построений и выводов, непрерывно пополняемых, критикуемых, проверяемых, частично отвергаемых, по-новому истолковываемых и организуемых и т. д. Наука начинает пониматься диалектически в ее движении, со стороны ее динамики, ее роста, развития, эволю­ ции» (1, 369—370).

Переписав эти слова в свою рукопись, я тут же вспомнил о не­ давно прочитанных мной вдохновенных строках из книги В. И. Вер­ надского «Научная мысль как планетное явление», почти текстуаль­ но совпадающих с мыслями Выготского.

Вот что писал Вернадский:

«Наука есть проявление действия в человеческом обществе совокуп­ ности человеческой мысли.

Научное построение, как правило, реально существующее, не есть логически стройная, во всех основах своих сознательно опре­ деляемая разумом система знания. Она полна непрерывных изме­ нений, исправлений и противоречий, подвижна чрезвычайно, как жизнь, сложна в своем содержании; она есть динамическое неустой­ чивое равновесие.

...Действие — характерная черта научной мысли»1.

Самое интересное, что и та, и другая книги — и «Исторический смысл психологического кризиса» Выготского, написанная, как мы знаем, в середине 20-х годов, и «Научная мысль как планетное явле­ ние» Вернадского, относящаяся к 30-м годам,— не были в свое время напечатаны и остались в рукописи. Они «встретились» только в 80-е годы. Нам неизвестно и что-либо о возможных личных контактах Вернадского и Выготского. Впрочем, позволительно высказать ги­ потезу, что они могли познакомиться в 1925 г. в Париже (Вернад­ ский с 1922 по начало 1926 г. читал в Сорбонне курс геохимии, в котором, кстати, впервые прозвучала на весь мир идея ноосферы и была подхвачена Леруа и Тейяром де Шарденом). Ни Вернадский нигде не упоминает Выготского, ни Выготский — Вернадского, но при внимательном прочтении можно увидеть и другие любопытные параллели. Скажем, это — рассуждение Вернадского об эмпири­ ческой науке и о «логике науки», о различии «понятий-вещей» и «понятий-идей». Впрочем, подобные мысли тогда, как говорится, носились в воздухе.

Вернемся к Выготскому. По его мнению, в психологии имеет место кризис. Нет общепринятой системы науки, все основные по­ нятия и категории толкуются по-разному. Надо строить психоло­ гическую науку заново, но, «прежде чем приступить к постройке, надо заложить фундамент» (1, 373). А до этого надо еще разгрести «авгиевы конюшни», дать критическую оценку того, что есть, а имен­ но осознать, что психологии как единой цельной науки пока нет. Су­ ществует много разных психологий, исключающих друг друга.

Вообще говоря, их не так много. При внимательном анализе оказывается, что на самом деле «существуют две психологии — естественнонаучная, материалистическая, и спиритуалистическая»

(т. е. «духовная», субъективная, умозрительная, в конечном счете идеалистическая.— А. Л )\ это «два разных, непримиримых типа науки, две принципиально разные конструкции системы знания;

все остальное есть различие в воззрениях, школах, гипотезах, част­ ные, столь сложные, запутанные и перемешанные, слепые, хаоти­ ческие соединения, в которых бывает подчас очень сложно разо­ браться. Но борьба действительно происходит только между двумя тенденциями, лежащими и действующими за спиной всех борю­ щихся течений» (1, 381).

Два фактора определяют развитие кризиса в психологии. Это психологическая практика и методология. Кстати, как раз практи­ ка прежде всего, как ни странно, и требует ясности в методологии!

И здесь начинается главное в книге Выготского — анализ того, что такое материалистическая, марксистская психология и какой она должна стать.

Но сначала — какой она не должна быть. Нельзя просто соеди­ нять философские мысли с психологическими проблемами, нельзя ограничиваться «произвольным сведением в систему надерганных из разных мест цитат» (1, 397). Ищут не там, где надо, не то, что нужно, и не так, как нужно.

Не там — потому что ни у классиков марксизма-ленинизма, ни у крупнейших мыслителей-марксистов, например таких, как Г. В. Плеханов, нет законченной методологии психологии. Не то — «потому что нужна методологическая система принципов, с которыми можно начать исследование, а ищут ответа по существу, того, что лежит в неопределенной конечной научной точке многолетних кол­ лективных исследований. Если бы уже был ответ, незачем было бы строить марксистскую психологию... Нам нужна формула, которая бы нам служила в исследованиях,— ищут формулу, которой мы должны служить, которую мы должны доказать» (1, 398). Не так — «потому что мышление сковано авторитетным принципом; изучают не методы, но догмы, не освобождаются от метода логического на­ ложения двух формул; не принимают критического и свободно­ исследовательского подхода к делу» (1, 398).

Издатели рукописи были явно испуганы этими высказываниями Выготского. В комментариях все время подчеркивается, что все это-де полемическое заострение, что эти мысли отражают тогдашний уровень освоения психологических идей, содержащихся в диалекти­ ко-материалистической философии, что Выготский смешивает гносео­ логию с психологией... Не забудем, что этот том Собрания сочи­ нений Выготского вышел в так называемое застойное время — в 1982 г., а работа над ним началась еще в конце 70-х годов. А ведь на самом деле Выготский прав! У Маркса, Энгельса, Ленина есть много основополагающих ф и л о с о ф с к и х, прежде всего гносео­ логических, идей, фундаментально важных для построения мате­ риалистической психологии. У них можно научиться диалектическо­ му методу как орудию научного познания и многому другому. Но не надо искать у них окончательных ответов на конкретно-научные вопросы! Классики марксизма-ленинизма учили тому, к а к думать, а не тому, ч т о думать.

То же, но резче Выготский писал чуть ниже: «Я не хочу узнать на дармовщинку, скроив пару цитат, что такое психика, я хочу на­ учиться на всем методе Маркса, как строят науку, как подойти к ис­ следованию психики» (1, 421).

Кстати, позже в очень близком духе выступил один из круп­ нейших лингвистов XX в.— Евгений Дмитриевич Поливанов. 4 фев­ раля 1929 г. Поливанов выступил в Коммунистической академии с докладом «Проблемы марксистского языкознания и яфетическая теория». Это было начало «поливановской» дискуссии, в результате которой он был заклеймен, снят со своих постов и вынужден был уехать из Москвы в Среднюю Азию, где закончил свой жизненный путь, будучи арестован и расстрелян. Так вот Поливанов (цитирую по неопубликованной стенограмме) говорил: «Вот когда вы любое положение марксизма, любое положение диалектического мате­ риализма выводите из фактов, вот тогда я скажу, что это будет марксистская лингвистика... А если у нас будут просто сказаны такие истины, что язык, дескать, развивается не независимо от из­ менений в жизни общества... так для этого не нужно быть лингвистом, а для этого достаточно прочесть классиков марксизма».

Не могу удержаться, чтобы не процитировать еще одно место стенограммы: «...У Сталина даже ( ! — А. Л.) найдем очень верные мысли, несмотря на то, что Сталин, не зная тер­ минологии, употребляет слово «язык» в двух смыслах... Но это ему простительно». И это было сказано публично, и когда — в 1929 г.!!! Сталин-то подобных высказываний не прощал.

Но пойдем дальше.

Выготский предлагает сравнить сознание с зеркальным отра­ жением, скажем, стола. Можно ли сказать, что отражение стола реально? Да. Но оно иначе реально, чём сам стол. «Отражение как отражение, как образ стола, как второй стол в зеркале нереально, это призрак. Но отражение стола как преломление световых лучей в плоскости зеркала — разве не столь же материальный и реальный предмет, как стол?.. Призраки суть кажущиеся отношения между вещами. Поэтому никакая наука о зеркальных призраках невозмож­ на. Но это не значит, что мы не сумеем никогда объяснить отра­ жение, призрак; если мы будем знать вещь и законы отражения света, мы всегда объясним, предскажем, по своей воле вызовем, изменим призрак» (1, 416). То же и в психологии!

Это был гениальный литературно-популяризаторский прием, де­ лающий сложнейшую мысль Выготского сразу предельно ясной.

Психология должна изучать не отражение, не призрак, а два ряда объективных процессов, из взаимодействия которых возникают приз­ раки как кажущиеся отражения одного в другом.

Отождествить стол с его отражением было бы идеализмом. Но не меньшим идеализмом было бы отождествить отражение стола с преломлением световых лучей. И стол реален, и преломление света реально. А отражение — кажущийся, нереальный результат их взаимодействия! Вспомним, наконец, что зеркало — часть той же природы, что и вещь вне зеркала...

/...Да, действительно, прав Выготский: «...ни в одной науке нет стольких трудностей, неразрешимых контраверз, соединения раз­ личного в одном, как в психологии. Предмет психологии — самый трудный из всего, что есть в мире, наименее поддающийся изучению;

способ ее познания должен быть полон особых ухищрений и предо­ сторожностей, чтобы дать то, чего от него ждут» (1, 416).

Как же назвать нашу, естественнонаучную, материалистическую, марксистскую психологию? Может быть, так и назвать — марк­ систской? Нет, говорит Выготский. Пусть лучше д р у г и е скажут о нашей психологии, что она марксистская. Да ее — марксистской психологии — пока еще и нет, это не «данное», а историческая задача.

Для нас «дело должно обстоять так: наша наука в такой мере будет становиться марксистской, в какой она будет становиться истинной, научной; и именно над превращением ее в истинную, а не над согласованием ее с теорией Маркса мы будем работать...

Марксистская психология есть не школа среди школ, а единствен­ ная истинная психология, как наука; другой психологии, кроме этой, не может быть. И обратно: все, что было и есть в психоло­ гии истинно научного, входит в марксистскую психологию: это по­ нятие шире, чем понятие школы или даже направления. Оно'совпа­ дает с понятием научной психологии вообще, где бы и кем бы она ни разрабатывалась» (1, 434—435).

Значит, прав Блонский, употребляя термин «научная психо­ логия». Нам и остается принять это имя, говорит Выготский. Или просто — психология.

Наша задача «в том, чтобы объединить свою работу со всей научной разработкой психологии в одно целое на некоей новой ос­ нове... Этой психологии, о которой мы говорим, еще нет; ее пред­ стоит создать — не одной школе... С этим именем войдет наша наука в новое общество, в преддверии которого она начинает оформ­ ляться. Наша наука не могла и не может развиться в старом об­ ществе. Овладеть правдой о личности и самой личностью нельзя, пока человечество не овладело правдой об обществе и самим об­ ществом. Напротив, в новом обществе наша наука станет в центре жизни...

В будущем обществе психология действительно будет наукой о новом человеке. Без этого перспектива марксизма и истории на­ уки была бы не полна. Но и эта наука о новом человеке будет все же психологией; мы теперь держим у себя в руках нить от нее...»

(1,4 3 6 ).

Закроем эту, последнюю страницу книги и поразмыслим над грандиозной перспективой, этим пусть эскизным, но начертанным умелой профессиональной рукой и одухотворенным идеями марк­ сизма-ленинизма чертежом будущей психологии. Эта психология должна стать наукой о деятельности человека в реальном мире, о новом человеке в новом обществе. Она должна стать подлинно материалистической наукой, исключив из своего предмета фанто­ мы, «кажимости».

Глава третья. Как строили психологическую науку (культурно-историческая теория)

–  –  –

Они вспоминали о первых месяцах совместной работы с учи­ телем по-разному. Алексей Николаевич Леонтьев говорил мне, что первую схему своей «культурно-исторической» концепции Выгот­ ский набросал в разговоре, который состоялся то ли в самом конце 1924, то ли в самом начале 1925 г. Набросал в буквальном смысле — карандашом на случайной бумажке. Эта бумажка долго храни­ лась в личном архиве Леонтьева вместе в письмами Выготского и некоторыми его рукописями. Сейчас ее нет. Возможно, она исчезла во время войны вместе со множеством других архивных материалов;

то, что осталось от кем-то украденного и затем по ненужности бро­ шенного на свалку архива Леонтьева, подбиралось его семьей, в том числе мной, тогда семилетним мальчишкой, буквально по отдельной бумажке. Но мне кажется, что А. Н. показывал мне эту бумажку уже после войны, где-то б начале 50-х годов. Может быть, мы ее и найдем. Но пока ее нет. («Надо найти!» — говорил мне отец за два года до смерти.) Лурия вспоминал уже более поздний этап, когда он и Леонтьев систематически встречались с Выготским один-два раза в неделю на его квартире, «чтобы разработать план дальнейших исследо­ ваний». Впрочем, о «квартире» Лурия упомянул зря: это была ком­ ната в подвале Института психологии, о чем я уже писал, а затем такая же комната в коммунальной квартире на Большой Серпу­ ховской улице, 17. В этой комнате жил сам Лев Семенович, его жена Роза Ноевна Выготская (урожденная Смехова), на которой он женился в 1924 г. незадолго до переезда в Москву, и две дочери:

Гита, родившаяся в 1925 г., и Ася, родившаяся в 1930 г. (одна из них, Гита Львовна Выгодская, оказала неоценимую помощь при под­ готовке этой книги).

Выготский появился в Институте психологии, когда уже сложился «тандем» — Лурия и Леонтьев: последний был как бы в роли ассис­ тента при Лурии. Лурия к этому времени, несмотря на молодость, был довольно известным ученым, хотя, по отзыву Леонтьева, сильно разбрасывался и иногда допускал эклектическое соединение разных подходов, «похлебку», как шутя называл это Леонтьев. Сам же Алексей Николаевич потом честно признавался, что пришел в ин­ ститут «пустым», и встреча с Выготским была для него актом опре­ деления собственного пути, заполнением «вакуума». Приход Вы­ готского сразу перевернул распределение ролей, он мгновенно стал лидером. Но Леонтьев остался сначала помощником Лурии; Выгот­ ский же приобрел сразу несколько сотрудников, в числе которых были Леонид Владимирович Занков, Иван Михайлович Соловьев, Леонид Соломонович Сахаров и Борис Ефимович Варшава. И Са­ харов, и Варшава вскоре умерли — Сахаров летом 1928 г., а Вар­ шава в июле 1927 г. Занков же и Соловьев пережили Выготского.

...Один из мифов, касающихся Выготского,— что Леонтьев и Лурия «монополизировали» его наследие, что подлинная «школа Выготского» была гораздо шире. Письма Выготского, казалось бы, дают основание для того, чтобы говорить о большой близости Занкова и Соловьева к Выготскому. «Все-таки мы в институте стали друг к другу ближе, чем к другим. Все это относится к Л. В. и И. М.»,— пишет Выготский Сахарову 15 февраля 1926 г. из боль­ ницы. В 1928 г. все трое — Выготский, Занков и Соловьев — наме­ реваются поселиться вместе на даче под Москвой (письмо Выгот­ ского Г. И. Сахаровой от 17 июня). В 1934 г. именно Занков руко­ водил похоронами Выготского. Все это так. Но вот еще одно письмо от 15 апреля 1929 г., шутливо адресованное «пятиликому Кузьме Пруткову» — это Лидия Ильинична Божович, Роза Евгеньевна Л е­ вина, Наталья Григорьевна Морозова, Лия Соломоновна Славина и лидер этой пятерки — Александр Владимирович Запорожец. И вот что там сказано: «Чувство огромного удовлетворения пережил я, когда А. Р. (Лурия.— А. Л.) в свое время первый стал выходить на эту дорогу, когда А. Н. (Леонтьев.— А. Л.) вышел за ним. Сей­ час к удивлению прибавляется радость, что по открытым следам уже не мне одному, не нам троим, а еще пяти людям видна большая до­ рога»1. Легко видеть, что ни Занков, ни Соловьев сюда не причис­ ляются. И неудивительно: в письме А. Н. Леонтьеву от 23 ию­ ля 1929 г. Выготский прямо говорит об их «отходе от культурной психологии». Впрочем, они никогда на этих позициях полностью и не стояли.

Но вернемся к нашим главным героям. Вот как характеризует К. Левитин со слов А. Р. Лурии генеральную идею Выготского, вок­ руг которой объединились сначала Лурия и Леонтьев, а потом «Кузь­ ма Прутков»: «Чтобы понять внутренние психические процессы, надо выйти за пределы организма и искать объяснение в общест­ венных отношениях этого организма со средой. Он любил повто­ рять: те, кто надеется найти источник высших психических процессов внутри индивидуума, впадает в ту же ошибку, что и обезьяна, пы­ тающаяся обнаружить свое отражение в зеркале позади стекла.

Не внутри мозга или духа, но в знаках, языке, орудиях, социальных отношениях таится разгадка тайн, интригующих психологов»2. Эта теория называлась Выготским то «инструментальной», то «культурной», то «исторической». В дальнейшем Выготский сформули­ ровал исключительно важную мысль об «интериоризации» — в буквальном переводе этот термин значит что-то вроде «овнутрения», но сам Выготский предпочитал говорить о «вращивании». Имелось в виду превращение внешних действий во внутрипсихические, умст­ венные как главный механизм развития психики.

Много, много лет спустя еще один из соратников и учеников Льва Семеновича, Даниил Борисович Эльконин, занес в свои бумаги такую запись (ее обнаружил и сообщил мне его сын, психолог

Б. Д. Эльконин):

«Не забыть: если бы Л. С. был жив и я смог бы, как это часто бывало, за чашечкой кофе в кафе «Норд» задать ему вопрос, то я спросил бы его: «А ты понимаешь, что своей теорией интериоризации ты отрицаешь то понимание психики и сознания, которое су­ ществовало до сих пор в так называемой классической психологии?

Отрицаешь изначальность, заданность «души» и всей душевной жизни, отрицаешь, что человек рождается пусть с несовершенной и неразвитой, но все-таки душой, что она уже есть в нем и что носи­ телем ее является мозг. Ты, наоборот, утверждаешь, что «душа»

человеческая, человеческое сознание (психика), существует объек­ тивно вне нас как явление интерпсихическое (межпсихическое.— А. Л.) в форме знаков и их значений, являющихся средствами организации совместной, прежде всего, трудовой деятельности лю­ дей, и что только в результате этого взаимного воздействия людей друг на друга возникает интрапсихическое (внутрипсихическое.— А. Л,) в форме тех же знаков и значений, но направленное на ор­ ганизацию своей собственной деятельности. Душа не задана чело­ веку изначально, а дана ему во внешней, чисто материальной фор­ ме!»

Но тогда я был молод и, как мне сейчас представляется, не по­ нимал всей грандиозности той задачи, которую на моих глазах решал Л. С.».

Впрочем, и Лурия, по его собственному признанию, понял всю глубину мыслей Выготского много лет спустя.

«Сразу, буквально назавтра было решено строить новую пси­ хологическую науку — за меньшее тогда не брались. Три человека...

взялись «разработать основные комплексы содержания психоло­ гии». То есть — как можно подойти к восприятию? Каким путем изучать память, внимание, волю? — и так далее»3. И самое любопыт­ ное, что они фундамент этой новой психологической науки... по­ строили!

Публикации по культурно-исторической теории появились в 1928 г. Одной из первых была статья «Проблема культурного раз­ вития ребенка» в журнале «Педология» (1928.— № 1). Ее отдельный оттиск, лежащий сейчас передо мной, надписан: «Дорогому Алек­ сею Николаевичу Леонтьеву для исторических справок от автора».

Отсюда логично заключить, что сам Лев Семенович считал эту публикацию первой, а потому «исторической».

Вот о чем в ней говорится.

В развитии поведения ребенка надо различать две линии. Одна — естественное «созревание». Другая — культурное совершенствова­ ние, овладение культурными способами поведения и мышления.

Вот старшеклассник: он способен запоминать больше и лучше, чем младшеклассник. Но за счет чего? Может быть, за счет того, что «развилась органическая основа» процессов запоминания, а может быть, за счет качественного изменения — перехода на запоминание при помощи знаков. В действительности обе линии развития пере­ плетены: старший ребенок запоминает и больше, и иначе.

Так вот, «есть все основания предположить, что культурное раз­ витие заключается в усвоении таких приемов поведения, которые основываются на использовании и употреблении знаков в качестве средств для осуществления той или иной психологической опера­ ции; что культурное развитие заключается именно в овладении та­ кими вспомогательными средствами поведения, которые человечество создало в процессе своего исторического развития, и какими явля­ ются язык, письмо, система счисления и др.» (с. 59).

При этом «культурное развитие не создает чего-либо нового сверх и помимо того, что заключено как возможность в естест­ венном развитии поведения ребенка. Культура вообще не создает ничего нового сверх того, что дано природой, но она видоизменяет природу сообразно целям человека» (с. 61).

Изменяется способ действия, структура приема (например, при­ емы запоминания). При этом «запоминание, опирающееся на раз­ личные системы знаков, будет различным по своей структуре... Вклю­ чение в какой-либо процесс поведения знака, при помощи которого он совершается, перестраивает весь строй психологических операций наподобие того, как включение орудия перестраивает весь строй трудовой операции» (с. 64).

«...Если в какой-нибудь области положение о том, что пове­ дение индивида есть функция поведения социального целого, к которому он принадлежит, имеет п о л н ы й с м ы с л, то это именно в сфере культурного развития ребенка» (с. 68).

Пусть читатель меня извинит за обилие цитат. Но биограф Вы­ готского постоянно оказывается в трудном положении: глупо из­ лагать его мысли своими словами, когда сам Выготский выразил их в чеканных, предельно продуманных и строгих, а порой и сти­ листически совершенных формулировках! К тому же большая часть этих формулировок погребена в практически недоступных сегодня книгах, журналах и сборниках...

Внешняя деятельность ребенка, говорит Выготский, может пере­ ходить во внутреннюю деятельность, внешний прием как бы вращивается и становится внутренним. Вот это как раз и есть первый набросок знаменитой теории интериоризации.

Как изучать культурное развитие ребенка? Для этой цели, гово­ рит Выготский, нужен особый метод, который можно условно на­ звать «инструментальным». В экспериментальном плане он опи­ рается на методику «двойной стимуляции». Один стимул — стимулобъект. Другой, играющий роль опоры,— стимул-средство.

И вот что выясняется: «Ребенок в овладении собой (своим по­ ведением) идет в общем тем же путем, что и в овладении внешней природой, т. е. извне. Человек овладевает собой как одной из сил природы, извне — при помощи особой культурной техники знаков»

(с. 76).

Совсем не случайно принцип историзма (ведь описываемый метод является, по существу, историко-генетическим) Выготский излагает словами П. П. Блонского, рассматривая этот принцип как «исходную точку всего метода»: «Поведение может быть понято только как история поведения».

В этой статье множество интересных моментов. Один, так ска­ зать, внешний: как это ни удивительно, данная статья не вошла в шеститомник Выготского!!! Другой я бы назвал «историко-терми­ нологическим». Спорят, насколько строго употреблял Выготский термин «деятельность» и когда он начал его употреблять вместо термина «поведение». Излагаемая здесь работа дает исчерпыва­ ющий ответ. В ней употребляется термин «поведение», когда речь идет и о естественном, и о культурном поведении, но, если имеется в виду лишь культурное поведение, Выготский употребляет термин «деятельность».

Сохранились записные книжки Выготского, которые частично опубликованы. По ним можно нередко проследить ход размышлений Выготского над своей теорией. Все эти записи относятся к 1927 г.

Вот смысл некоторых из них.

...Есть полная аналогия между трудом и интеллектом: ока­ зывается неожиданно верным выражение «умственный труд».

...Переход от внешнего к мысленному устному счету аналогичен динамике запоминания. ~...То же и с развитием воли. Не хочется вставать утром: ска­ зал себе «раз, два, три» — и встал.

Итак, налицо уже три направления исследования: память, ус­ воение математики (счета), развитие волевых процессов. В другом месте Выготский говорит еще о внимании. И наконец, средства обобщения, т. е. исследование мышления. И еще управление эмо­ циями.

Ученики получили каждый по «куску» этой программы. Память и внимание достались Леонтьеву, эмоции — Лурии, мышление — Сахарову. Варшава ничего не успел получить, он до самой смерти работал над «Психологическим словарем», который был написан им вместе с Выготским и вышел в свет в 1931 г. «Арифметику» в ко­ нечном счете тоже получил Леонтьев, хотя его работа о ней оста­ лась в рукописи.

В сущности, глубоко разработанной оказалась только одна те­ ма — память. А. Н. Леонтьев работал над ней до 1928 г., написав объемистую книгу «Развитие памяти», вышедшую через три года и получившую тогда же первую премию Главнауки и Цёкубу (Цент­ ральная комиссия по улучшению быта ученых). Выготский написал к этой книге предисловие.

Все, казалось бы, было хорошо. И тем не менее...

Начну с того, что Выготскому, Лурии и Леонтьеву (пятерка, т. е. «Кузьма Прутков», были тогда студентами, а закончив уни­ верситет — Второй МГУ, ныне МГПИ им. В. И. Ленина, разъеха­ лись по градам и весям, что Выготский, судя по письмам, остро переживал) оказалось, в сущности, нечего делать в Институте пси­ хологии, коллектив которого сосредоточился на темах вроде «Пси­ хика пролетария». Директор, Корнилов, не то что не понимал, что в стенах вверенного ему института происходит психологическая революция, он, видимо, даже и не читал, что пишут его сотрудники.

«Не без сарказма вспоминает Лурия, как Корнилов говорил: «Ну, подумаешь, «историческая» психология, зачем нам изучать разных дикарей? Или — «инструментальная». Д а всякая психология инстру­ ментальная, вот я тоже динамоскоп применяю». Директор Инсти­ тута психологии даже не понял, что речь идет вовсе не о тех инстру­ ментах, которые используют психологи, а о тех средствах, ору­ диях, что применяет сам человек для организации своего пове­ дения...»4 Начались и критические выступления. Одна из таких статей была написана сотрудником Института психологии М. П. Феофа­ новым. Ее название было характерно для тех лет: «Об одной эклек­ тической теории в психологии». Правда, когда статья вышла, в ее название вкралась ошибка: вместо «эклектической» оказалось на­ печатано «электрической», так что Феофанов надолго стал мишенью острот. Но то была только первая ласточка. Потом появились статьи А. А. Таланкина, П. И. Размыслова и др., а завершилось все это в 1937 г. брошюрой Е. Й. Рудневой «О педологических извращениях Выготского». О педологии, впрочем, речь особая.

Очень характерно в этом смысле двойное предисловие к книге Леонтьева. Почему двойное? Сначала Выготский написал то, что думал, и книга вместе с этим предисловием была сдана в печать.

Когда она уже была отпечатана, выяснилось, что книга «подозри­ тельна» в методологическом отношении и в свет выйти не может.

Был предложен единственный выход: вложить в уже готовую книгу еще одно предисловие, где «самокритично» осудить свои собствен­ ные ошибки. Й вот в тираж книги была вложена брошюра из 11 стра­ ничек за подписью Выготского и Леонтьева, где говорилось букваль­ но следующее. Автор-де допускает «отклонения от основного мето­ дологического пути». Одно «объективно содержит в себе момент идеалистического порядка», другое «объективно содержит в себе момент механистического порядка». И «в борьбе с идеалистическими теориями памяти новая, выдвигаемая в книге концепция не ока­ залась достаточно последовательной» (читатель легко может про­ должить текст: думаю, Выготский здесь спародировал начинавший входить в научный обиход «разоблачительный» стиль). Такого рода научный шахсей-вахсей, добровольное самобичевание были не таким уже редким явлением. В моей библиотеке имеется изданный при­ мерно тогда же «Курс этнологии» замечательного советского этногра­ фа и историка культуры П. Ф. Преображенского, открывающийся аналогичной, но еще более ожесточенной «самокритикой», из которой прямо следует, что книгу, к которой это предисловие написано, вообще-то и выпускать не следовало...

Леонтьев и Преображенский еще дешево отделались. Книги же Е. Д. Поливанова, например, были изъяты из издательств и ти­ пографий, а готовый набор рассыпан. И статьи, посвященные Поли­ ванову, озаглавливались посерьезнее, например «Кулацкий волк в шкуре советского профессора».

Читатель может удивиться: как Выготский и его ученик Леон­ тьев могли поддаться грубому и некомпетентному давлению и пойти на такой явный, откровенный компромисс со своими научными убеж­ дениями?!

Вдумайтесь, однако, чем была книга Леонтьева для Выготского и всей его школы. Это была первая и, по существу, единственная монографическая работа, где идеи «культурно-исторической школы»

были последовательно проведены на огромном конкретно-психоло­ гическом, экспериментальном материале. Если бы она не вышла, потеря была бы гораздо больше, чем она оказалась. Да и, между нами говоря, подобные самобичевания никто из умных людей в ту пору всерьез не принимал, не исключая и тех, кто велел эти само­ бичевания публиковать: это ведь был классический «какбычегоневышлизм», гарантия на случай, если соответствующее «руково­ дящее лицо» вдруг привлекут к ответственности за выход книги с «не теми» идеями.

Так что не стоит думать, что Выготский с Леонтьевым допус­ тили какое-то отступление от научной этики. И вообще не в том научная этика, чтобы по любому, самому мелкому поводу лезть в бутылку, стоять насмерть за каждую запятую, думая, что поку­ шение на эту запятую есть покушение на саму науку. Компромисс — вещь допустимая и, я бы сказал, обычная. Вопрос лишь в том, чтобы не допускать компромисса по действительно принципиальным для автора (и науки) поводам, чтобы не продавать своих убеждений за те или иные моральные, а тем более материальные блага, что и в те, и в последующие годы делалось многими. Кем из желания получить или сохранить высокий пост. Кем из боязни в условиях массовых репрессий середины 30-х и конца 40-х годов, впрочем, по-человечески понятной. Кое у кого из достигших «степеней извест­ ных» вообще никогда не было убеждений — сплошное «чего изво­ лите?». Конечно, подлинные представители науки таких людей уче­ ными никогда не считали и не считают. В науке есть свой «гамбург­ ский счет». Это выражение ввел как раз в те годы критик Виктор Борисович Шкловский. Он уверял, что профессиональные цирковые борцы, естественно, часто имитирующие на арене борьбу и победу (или поражение) ради более высокого заработка, якобы собираются раз в год в определенном месте — в одной из пивных города Гам­ бурга — и борются там по-настоящему за закрытыми дверьми, чтобы не потерять профессиональной квалификации и знать, кто из них н а с а м о м д е л е самый сильный. Вот такой «гамбургский счет»

существует и в науке. По нему директор академического института нередко не выдерживает соперничества с простым доктором наук, заместитель министра — с руководителем лаборатории, а вице-пре­ зидент академии — с заведующим кафедрой.

Раз уж я начал разговор об этике ученого, продолжу его. Думаю, вся эта этика укладывается в пять основных позиций.

1. Начнем с о т н о ш е н и я к д е л у, т. е. к своей профессии, к науке. Нужно уважать свою профессию и себя в ней. Что это значит?

Не лезть в науку по тем или иным соображениям (престижности, материального интереса), чуждым самой науке. (Впрочем, средняя зарплата научного сотрудника ниже зарплаты квалифицированного слесаря, а престиж научной профессии, когда-то высокий, упал до уровня профессии того же слесаря.) Не менять свои взгляды как перчатки. (Я могу назвать не одного и даже не двух известных уче­ ных, два-три раза в жизни совершавших «поворот все вдруг», как говорят на флоте.) Но и не считать их истиной в последней инстан­ ции, в частности, не воспринимать как личный выпад против «меня»

малейшую попытку указать на неточности или прямые ошибки в «моих» работах. Не бояться отказаться от чего-то устаревшего или оказавшегося неверным. Вообще быть всегда в состоянии развития.

2. Второе — о т н о ш е н и е к о б щ е с т в у. У меня всегда была подозрительность по отношению к людям, утверждающим, что они живут одной только наукой. В этом есть что-то ненормальное. Нау­ ка — часть социального опыта человечества, реальная производи­ тельная сила и важный компонент идеологии. И ученый, чувству­ ющий себя вне общества,— не ученый. Он должен постоянно ощу­ щать гражданскую ответственность перед другими людьми, общест­ вом, человечеством — как человек и как ученый. Вспомните, как Е. Д. Поливанов, о котором я писал во второй главе, делал доклад о марксистском языкознании зимой 1929 г. Какое исключительное гражданское мужество! Ведь он был осужден заранее, еще раньше, чем вышел на трибуну — председательствовший академик В. М. Фриче, открывая дискуссию, без обиняков сообщил, что «у нас имеется готовый список ораторов». Их выступило более 30, в том числе бывшие ученики Поливанова. Только один человек, старый филологславист Г. А. Ильинский, поддержал докладчика. Поливанов зара­ нее знал, что его дело проиграно, и все же вышел на трибуну и сказал все, что считал нужным. В Институте психологии в октябре 1948 г.

тоже состоялась дискуссия — обсуждалась книга А. Н. Леонтьева «Очерк развития психики». Главной ударной силой был С. Л. Ру­ бинштейн, крайне резко критиковавший само понятие деятельности.

Некоторые другие выступавшие прямо обвиняли Леонтьева в идеа­ лизме. Атмосфера была накаленная. И вот на этом фоне выступила Лидия Ильинична Божович и ярко, весомо, принципиально вы­ сказалась в защиту книги и изложенной в ней концепции.

Даж е молчать можно принципиально, как молчали Леонтьев, Лурия, Запорожец и др., когда после постановления ЦК ВКП (б) о педологии целая стая приспособленцев, в том числе бывшие сот­ рудники Выготского, бросились вскрывать его «педологические из­ вращения». Но об этом мы подробнее расскажем на страницах следующей главы.

3. Третье — о т н о ш е н и е к у ч и т е л я м. Мы только что вспо­ минали о нем. Еще одна из сторон этого отношения — забота о науч­ ном наследии учителя. Сейчас в этом отношении время благо­ приятное — что ни год, публикуются и переиздаются труды советских ученых-психологов, по разным причинам не вышедшие при их жизни или поспешно забытые: Выготского, его учеников — Леонтьева, Лурии, Запорожца, а также С. Л. Рубинштейна, Б. Г. Ананьева и многих других. Но сколько еще рукописей лежит под спудом! И в их числе есть рукописи Выготского.

4. Четвертое — о т н о ш е н и е к к о л л е г а м. Ученый может не переносить другого ученого, может абсолютно отвергать его взгляды, но тем не менее он обязан быть корректным в дискус­ сиях с ним, не имеет права привешивать ему всяческие ярлычки, порочить его, вообще проявлять хоть малейшее неуважение к его личности. Даж е тогда, когда «коллега» ведет себя предательски, двурушничает, подличает, не стесняется в выражениях, истин­ ный ученый никогда не будет бороться с ним теми же средствами и переходить на его язык. Другое дело, что вещи надо называть своими именами. Но достойнее сказать «И. И. совершил подлость», чем «И. И. — подлец».

5. И наконец, о т н о ш е н и е к у ч е н и к а м. В ученике не­ обходимо уважать ученого и человека, уважать его право на соб­ ственное мнение и собственную позицию. Недостойно обкрады­ вать его, ставя свое имя на том, к чему ты не имеешь прямого отношения. Достойно помочь ему, когда ему трудно,— для ученого другое поведение просто невозможно.

Если прочитать подряд письма Выготского конца 20-х — начала 30-х годов — а в письмах личность человека.вообще раскрывается особенно ярко,— из них встает исключительно привлекательный человеческий образ Выготского, для которого все эти постулаты этики ученого были своего рода modus vivendi — способом сущест­ вования.

Вот письмо Грете Исааковне Сахаровой, жене незадолго до этого умершего сотрудника Выготского. Сердечное, дружеское пись­ мо, приглашение о встрече («хочу видеть Вас»).

Письмо «Кузьме Пруткову» — напутствие психологической моло­ дежи: «Чувство огромности и массивности современной психоло­ гической работы... делает бесконечно ответственным, в высшей сте­ пени серьезным, почти трагическим (в лучшем и настоящем, а не жалком значении этого слова) положение тех немногих, кто ведет новую линию в науке (особенно в науке о человеке). Тысячу раз надо испытать себя, проверить, выдержать искус, прежде чем решиться, потому что это очень трудный и требующий всего человека путь... Как бы ни определился путь всех вас... мы с вами сохраним личную приязнь и самую настоящую дружбу при всех обстоятель­ ствах».

И июля 1929 г.— письмо ученику, А. Н. Леонтьеву. Напомню, что ему было тогда 26 лет и был он автором пяти статей и рецен­ зии, в общем только начинающим ученым. И вот как это письмо начинается: «Дорогой А.

Н., хоть ты и отклоняешь решительно бла­ годарности, не могу не поблагодарить сердечно и искренне за письмо:

оно, как и два разговора — в ресторанчике и у меня, породило то, чем я дышу теперь, чем увлечен, занят, взволнован etc. Оно же дает линию на осень...» Там же: «...maximum организационной четкости и выдержки. Это залог и внутренней чистоты исследования, а это suprema lex (высший закон.— А. Л. ) у и чистоты личных отношений (никаких затаенных обид, неудовлетворенности, обходов)...»

Ему же 23 июля: «...Не могу выразить достаточно сильно, как я высоко ставлю (в этическом отношении тоже) мысль о максималь­ ной чистоте и строгости идеи. Это наша основная задача — про­ тив смешения и «обживания»... Итак, строжайший, монастырский режим мысли; идейное отшельничество, если будет нужно. Того же требовать от других. Разъяснять, что заниматься культурной пси­ хологией — не шутки шутить, не между делом и не в ряду других дел, не почва для собственных домыслов каждого нового человека...»

В июле 1930 г. Выготский получает отчаянное драматическое письмо от Н. Г. Морозовой. И пишет в ответ целый трактат (29 ию­ ля), стремясь поддержать, ободрить, придать уверенность в себе.

Всего через день еще одно отчаянное письмо — уже от А. Н. Леонтьева. Ему кажется, что его книга — «из горы рожденная мышь», она ему не нравится. И на следующий же день ответ Выгот­ ского: сильнейшая моральная поддержка, высокая оценка книги.

«...По сравнению с неисчерпаемо огромным смыслом (подумать только: истина о памяти!) твоя книга — мышь, но в ней воплощена основная часть, ядро этого смысла, и она — гора».

В это лето ученики не дают покоя Выготскому. Еще две недели — опять письмо Морозовой, и снова ответ (19 августа): «Знайте, что мы все (и скажу за себя — я — всегда и везде) полностью с Вами».

Июнь 1931 г. На этот раз такое же мрачное письмо из Курска от Розы Евгеньевны Левиной, и опять (16 июня) мудрые слова утешения, философские рассуждения о временном, преходящем и постоянном в нашей жизни...

И тут же отклик (20 июня 1931 г.) на письмо-отчет Лурии об экспедиции в Узбекистан: «Я прочту письмо всем. Это замеча­ тельное письмо». Еще через месяц очередной отчет Лурии и снова (11 июля) : «Светлее и радостнее дня я не запомню в последнее время. Это буквально как ключом отпертые замки ряда психологи­ ческих проблем... У меня чувство благодарности, радости и гордости».

Как, наверное, воодушевленно работалось Лурии в экспедиции после таких писем! Впрочем, по воспоминаниям Лурии, когда он обна­ ружил, что старики-узбеки как будто бы не воспринимают опти­ ческие иллюзии так же, как остальные испытуемые,— что было, конечно, ошибкой эксперимента,— и дал Выготскому ликующую те­ леграмму: «У узбеков нет иллюзий», то тут же получил от него дос­ тойную отповедь...

Год 33-й. Выготскому и его ученикам все больше мешают ра­ ботать. Прислали какую-то комиссию. И вот один из сотрудников Лурии по экспедиции — Ф. Н. Шемякин, «живот спасая, выступил в роли шпика — точь-в-точь: с боевым докладом — по его же сло­ в а м — против твоего доклада (об итогах экспедиции.— А. Л.).

Слишком это поспешно, а по сути вполне ожиданно. Чем скорее ты избавишься от иллюзий в отношении этих людей и иных, тем лучше.

Просто же гнусно с человеческой точки зрения сравнивать выступ­ ления Шемякина и Ки после твоего доклада и сейчас! Чем дальше от наших идей живут эти трусливые парикмахеры, конторщики, счетоводы и кто угодно, только не психологи и не люди науки, тем лучше» (29 марта 1933 г.).

И наконец, самое интересное письмо от 2 августа 1933 г., ад­ ресованное А. Н. Леонтьеву. Это ответ на письмо Леонтьева из Харькова, где он откровенно пишет Выготскому о некоторых рас­ хождениях с ним и о намерении развивать собственный «вариант теории (об этом мы еще поговорим в девятой главе). Выготский, конечно, остро переживал отъезд Леонтьева и группы более моло­ дых своих учеников в Харьков и «отход» их от того, что Выготский считал магистральной линией развития идей своей школы.

Но вот чем завершается это письмо, и как это прекрасно:

«Знаю и считаю верным, что ты внутренно в два года проде­ лал путь (окончательный) к зрелости. Желаю тебе от души, как пожелал бы счастья в решительную минуту самому близкому чело­ веку, сил, мужества и ясности духа перед решением своей жиз­ ненной линии. Главное: решай — свободно...»

Вернемся к внешним обстоятельствам жизни Выготского в 1926— 1929 гг. Мы видим, что Институт психологии стал ему и его уче­ никам глубоко чужд. Выготский и его ученики разошлись по разным учреждениям: в так называемый ЭДИ — Эксперйментально^дефёктологический институт, основанный несколько раньше при участии самого Выготского (о чем ниже); на педологический факультет Второго МГУ, а главное — в Академию коммунистического воспи­ тания, где Лурия возглавил кафедру психологии, ставшую основной экспериментальной базой тройки, а затем и пятерки. Сам Выгот­ ский вел основную работу в ЭДИ и клинике Г. И. Россолимо, где он заведовал научной частью. Но он читал лекции (а кое-где по совместительству и руководил кафедрами) еще в добром десятке учреждений.

...Москва 1929 г....В моей библиотеке чудом сохранился спра­ вочник-путеводитель «Москва в планах». Откроем его и хоть немного прикоснемся к жизни Москвы и страны в эти годы.

На исходе нэп. Пусть на долю частных предприятий прихо­ дится всего 6% оборота московской торговли, но их еще около 6 ты­ сяч. Москва кишит государственными, кооперативными и частными трестами, синдикатами, акционерными обществами. Частное общест­ во «Искусственная овчинка», частное общество «Парча-утварь».

Иностранные концессионеры, в их числе «Гаммер (карандаши и канцелярские принадлежности)» — это Арнольд Хаммер, которого сегодня знают все. Среди иностранных представительств значатся латвийское, литовское, эстонское и... тувинское.

Список обществ:

Бывший педологический факультет 2-го МГУ, где Л. С. Выготский преподавал в 20-х годах. Ныне — МГПИ имени В. И. Ленина (Москва, Малая Пироговская ул., 1) Осоавиахим, Автодор, Общество борьбы с алкоголизмом (оно су­ ществовало уже тогда!), Союз эсперантистов, Общество бывших политкаторжан и ссыльно-поселенцев, Союз безбожников и даже Общество развития и распространения идеи кремации. Мы с вами перелистали эти страницы, чтобы найти круг государственных учреж­ дений и общественных организаций, в котором вращался тогда Вы­ готский, где он читал лекции и доклады, принимал участие в засе­ даниях...

Институт экспериментальной психологии РАНИОН (ул. Моховая, 9), с которым мы уже хорошо познакомились. Институт научной педагогики; он помещался во Втором Московском университете на Малой Пироговке, там, где до революции были Высшие женские курсы, а сейчас МГПИ им. В. И. Ленина. Академия коммунисти­ ческого воспитания — совсем рядом, можно сказать, в соседнем доме — Большой Трубецкой переулок, д. 16, теперь это проезд Хользунова, а в здании помещается Главная военная прокуратура.

Второй медицинский институт — на Большой Пироговской. Педфак Второго МГУ. Физмат Первого МГУ и его же факультет обществен­ ных наук — это, конечно, Моховая, 11, так называемое старое здание МГУ, построенное Жилярди. Индустриально-педагогический инсти­ тут им. Карла Либкнехта — Спартаковская улица, 2. Педагоги­ ческий факультет консерватории на улице Герцена. Высшие педагогические курсы при АКВ и Втором МГУ. Институт педологии и дефектологии, Институт охраны здоровья детей и подростков. Го­ сударственный ученый совет в Наркомпросе РСФСР на Чистых прудах. Общество психоневрологов-материалистов (Волхонка, 14) в Коммунистической академии. Редакции журналов «Психология»

и «Педиатрия».

Добавлю, что некоторое время (с 1931 г.) Выготский был депу­ татом Фрунзенского районного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, чем он очень гордился. Он был также членом ВАРНИТСО — Всесоюзной ассоциации работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР.

Больно представить себе, сколько времени и сил отнимали у Льва Семеновича все эти бесконечные лекции, консультации, соб­ рания и заседания. А без них и без бесчисленных учебных пособий, статей и пр. Выготский просто не смог бы прокормить свою семью.

Да, он, видимо, и нуждался в людях, в общении с ними. Вокруг Выготского начали, как описывал это в беседе со мной А. Н. Леон­ тьев, «собираться круги» — масса людей стремилась приобщиться к нему, стали появляться многочисленные «ученики», никогда тако­ выми в действительности не бывшие, например будущий профессор Наталья Александровна Менчинская, всю остальную жизнь ведшая резкую полемику со школой Выготского по всем принципиальным вопросам психологии обучения.

А кстати, ничего удивительного нет в том, что люди так тянулись к Льву Семеновичу. Вот что рассказывал Д. Б. Эльконин о лек­ циях, читавшихся несколькими годами позже в Ленинградском педагогическом институте им. А. И. Герцена: «Первое, что меня поразило и осталось на всю жизнь,— это то, как Лев Семенович читал лекции и учил думать. Обычно на эти лекции стекались все педагоги и психологи, хотя лекции читались только студентам треть­ его курса... Без всякой внешней аффектации, почти лишенная внеш­ них жестов, но вместе с тем эмоционально очень выразительная и чрезвычайно в смысловом отношении насыщенная, четкая, плавная речь его с первой до последней минуты держала всю аудиторию в плену. Так что говорить не приходится о том, что на лекциях Льва Семеновича можно было говорить, переписываться, пошептаться, либо просто отвлечься. На его лекциях мы не только слушали, но и думали. Я слушал ряд лекций и видел, как от раза к разу его лекции меняются и насыщаются новыми мыслями»5.

...Мы анализировали первую публикацию Выготского, излагав­ шую основы культурно-исторической психологии. Остановимся на последней, вышедшей в 1930 г.— это книга Льва Семеновича и А. Р. Лурия «Этюды по истории поведения. Обезьяна. Примитив.

Ребенок». (В письмах Выготский называл ее просто «Обезьяной».) Последней, потому что к этому времени основная часть опублико­ ванных работ Выготского отражала уже следующий этап развития взглядов его самого и его школы, мы будем говорить об этом этапе в шестой главе. Раздел Лурии Выготскому, судя по его письмам, не нравился, он отмечал слишком большое влияние фрейдизма, абсолютизацию выводов Ж. Пиаже, смешение орудия и знака. Но и главы самого Выготского, откровенно говоря, не лучшее из написанного им.

Насколько далеко вперед ушел Выготский в написанной в этом же 1930 г. книге «Орудие и знак в развитии ребенка», впервые опубликованной, увы, лишь в 1984 г.! Но о ней в своем месте.

Эта глава осталась бы незавершенной, если бы я не рассказал в заключение о том, как Выготский начинал лекцию о памяти с демонстрации... своей собственной якобы феноменальной памяти!

«Он просил аудиторию называть ему длинный список слов, не­ сколько сотен, и записывал их на доске. Затем отворачивался от доски и в любом порядке (спереди и назад, сзаду наперед, с сере­ дины) этот ряд воспроизводил. Понятно, слушатели бывали пора­ жены такой необычайно сильной памятью»6. Как он это проделывал?

Никакой особенной п р и р о д н о й памяти у Выготского не было.

Он использовал вспомогательные средства, свою мнемотехническую систему. Она заключалась в следующем. Выготский составил список крупнейших писателей мира от античности до наших дней (в хроно­ логическом порядке) и накрепко запомнил его. А затем, когда ему называли последовательно различные слова, он как бы прицеплял их к соответствующему писателю и потом с легкостью воспроизводил эту пару.

Попробуйте-ка повторить его опыт!

Глава четвертая. Понять, чтобы помочь (дефектология и педология)

–  –  –

Уже много лет у нас в стране не употребляется выражение «дефективный ребенок», сохранившееся лишь в названии науки дефектологии. Чем она занимается?

Согласно «Педагогическому словарю» (который, кстати, не переиздавался с 1960 г., да, впрочем, его сейчас надо было бы переписать совершенно заново!), дефектология — это наука о за­ кономерностях развития, воспитания и общения детей, имеющих физические и психические недостатки. В ней можно выделить сле­ дующие составляющие ее дисциплины: сурдопедагогику — науку об обучении и воспитании глухих и тугоухих детей; тифлопедагоги­ ку — она занимается слепыми и слабовидящими детьми; олиго­ френопедагогику, занимаюущуюся умственно отсталыми детьми, и, наконец, логопедию, предметом которой является исправление не­ достатков речи. С дефектологией тесно смыкается детская патопси­ хология, изучающая психиатрические отклонения, проявляющиеся в детском возрасте, например детскую шизофрению.

Гдаву о дефектологии нам приходится включить в эту книгу, потому что Лев Семенович Выготский не просто сделал много для нее — он перевернул ее и поставил с головы на ноги.

...С самых первых месяцев своего пребывания в Москве, уже в 1924 г., Выготский совмещал работу в Институте психологии с работой в Наркомпросе, где он был заведующим подотделом воспи­ тания дефективных и умственно отсталых детей. В 1925— 1926 гг.

он организует лабораторию по психологии аномального детства на Медико-педагогической станции Наркомпроса РСФСР, помещав­ шейся в доме № 8 по Погодинской улице. В 1929 г. на базе этой лаборатории был создан Экспериментально-дефектологический ин­ ститут Наркомпроса, и Выготский вскоре стал его научным руково­ дителем (директором был И. И. Данюшевский). Этот институт существует и поныне. И даже почти под тем же названием — теперь он называется НИИ дефектологии Академии педагогических наук СССР.

Перечисляя ранние труды Выготского, я сознательно не назвал его дефектологических сочинений. А их было тогда едва ли не больше, чем собственно психологических. Назову только то, что было опубли­ ковано в 1924— 1925 гг.: это статьи и доклады «К психологии и педагогике детской дефективности», «Принципы воспитания физи­ чески дефективных детей», «О воспитательной школе», «Принципы социального воспитания глухонемых детей».

А если мы возьмем, скажем, 1928 г., то из 30 опубликованных или написанных в этом году работ вопросам дефектологии посвя­ щено 17 — больше п о л о в и н ы ! Неудивительно, что дефектологи счи­ тают Выготского «своим». Да и сам он считал себя в первую оче­ редь дефектологом. Поступая на работу в Наркомпрос и заполняя личный листок, на вопрос: «В какой отрасли считаете свое исполь­ зование наиболее целесообразным?» — он ответил: «В области воспитания слепоглухонемых детей».

Так что же Выготский сделал для дефектологии?

До Выготского в центре внимания дефектологов был сам орга­ нический (биологический) дефект: слепота, глухота. И именно он обратил внимание на то, что главное здесь не сам дефект, а то, что этот дефект мешает ребенку овладеть культурой, социальным опытом человечества, «ведь культура приноровлена к нормальному, типи­ ческому человеку» (5, 23). Поэтому органический дефект ведет к невозможности или крайней трудности усвоения ребенком культуры, а ведь лишь на базе такого усвоения могут сформироваться высшие психические функции человека, его сознание, его личность. «Не­ достаток глаза или уха означает поэтому прежде всего выпадение серьезнейших социальных функций, перерождение общественных связей, смещение всех систем поведения» (5, 63).

А раз так, надо активно развивать деятельность ребенка в мире.

Другое дело, будем ли мы делать это при помощи внешних средств культуры (язык, письмо, счет) или «по линии внутреннего усовер­ шенствования самих психических функций (выработка произволь­ ного внимания, логической памяти, отвлеченного мышления, об­ разования понятий, свободы воли и т. п.)». Для этих внутренних средств «должна быть создана такая же техника окольных путей, которая существует и в отношении развития внешних средств куль­ турного поведения» (5, 173).

«Плох тот врач, который бы оставил больного без нормальной пищи, полагаясь на одни микстуры и пилюли», а ведь именно так и поступают чаще всего дефектологи! Конечно, есть своя «педагогическая техника», свои приемы и методы работы со слепыми, глу­ хими и т. д. Но самое главное не в этом: «...надо воспитывать не слепого, но ребенка прежде всего. Воспитывать же слепого и глухо­ го — значит воспитывать слепоту и глухоту и из педагогики детской дефективности превращать ее в дефективную педагогику» (5, 71).

Слепой или глухой — такой же человек, и «принцип и психологический механизм воспитания здесь те же, что и у нормального ребен­ ка» (5, 104).

Основное содержание воспитания слепых, глухих, умственно отсталых детей — это включение их в общение и в коллективную, прежде всего трудовую деятельность.

Эта идея Кажется простой и само собой разумеющейся, но на самом деле это была революция в дефектологии. Так ее и воспри­ няли многие старые дефектологи, когда Выготский изложил свою концепцию на II съезде по социально-правовой охране несовершен­ нолетних (ноябрь 1924 г.). Процитирую воспоминания Д. И.

Азбукина:

«С конференции 1924 г. дефектологи уехали не так, как уезжали с предыдущих конференций. Они уехали с этой конференции совер­ шенно другими, обновленными. Главным здесь был доклад Л. С. Вы­ готского, с которым тогда впервые знакомились многие дефектологи.

Доклад Льва Семеновича в полном смысле слова был громом среди ясного неба, совершенно неожиданно и резко переворачивающим всю дефектологию. Начало доклада Л. С. Выготского было встре­ чено большим недоумением, очень многие оглядывались, иногда возмущенно пожимали плечами — недоумевали. Можно было ждать бурного и тяжелого исхода. Однако глубокая убежденность Льва Семеновича, обаятельный голос, подлинная образованность и знание дела сказывались в каждой строчке, и все постепенно начинали пони­ мать, что перед ними выступает не безответственная горячая голова, а большой ум, дающий право стать вождем дефектологии. Него­ дующие и возмущенные переглядывания и пожимания плечами становились все реже и реже. Нового и мало знакомого, но какого-то особого и обещающего человека, неожиданно пришедшего в дефекто­ логию, все больше и больше слушали с исключительно заостренным вниманием, с глазами, еще полными недоверия, но с искрой уже закравшегося уважения. Это заседание было огненной линией, про­ веденной между старой и новой советской дефектологией...» (цит.

по диссертации T. М. Лифановой).

Интересно, что именно под руководством Выготского Наркомпрос издал первые популярные брошюры и листовки для изб-читален, например «Берегите уши детей», «Что нужно делать с глухонемыми и оглохшими детьми», «Умственная отсталость и как с ней бороться»

и многие другие.

В сущности, весь Институт дефектологии вот уже 60 лет ра­ ботает по программе Выготского! Его идеи развивались P. М. Боскис, Т. А. Власовой, Л. В. Занковым, P. Е. Левиной, Н. Г. Мо­ розовой, М. С. Певзнер, И. М. Соловьевым, Ж. И. Шиф и многими другими. Если попытаться выразить эти идеи кратко, можно сказать так: надо обратить внимание не на то, чего нет у ребенка, а на то, что у него есть и на что можно опереться, воспитывая из него полноценного человека.

Не имея специального медицинского образования (перед самой смертью Выготский заочно поступил в Харьковский медицинский институт и успел кончить три курса, сдавая экзамены во время своих кратковременных приездов в Харьков), он судя по воспоминаниям, умел воплощать свои идеи в практику общения с больным ребенком.

Вот что рассказывал Л. В. Занков о том, как Выготский обсле­ довал детей: «Это была задушевная, подлинно человеческая беседа не с аномальным ребенком, а с нормальным человеком... Для Льва Семеновича аномальный ребенок был не просто объектом научного анализа. Мы всегда ясно видели, что Лев Семенович стремился понять ребенка для того, чтобы ему помочь. И это подлинно гума­ нистическое отношение к аномальному ребенку было у Льва Семе­ новича всегда, начиная с ранней поры его научной деятельности»1.

«Трогательно-терпеливым было отношение Льва Семеновича к детям и родителям, которые приходили к нему на консультацию»2,— вспо­ минала Т. А. Власова.

Интересную историю о Выготском как враче рассказывал мне А. Н. Леонтьев, хотя дело было в клинике Россолимо и пациентом был отнюдь не ребенок. Есть такая болезнь — паркинсонизм (бо­ лезнь Паркинсона), настигающая человека обычно в пожилом воз­ расте. Ее внешний признак — непрекращающееся дрожание рук, ног, а иногда и всего тела. И вот Выготского привели к кровати тяжелого паркинсоника, который, правда, мог стоять, но не был в состоянии сделать ни шага: любое его волевое усилие приводило к тому, что дрожание (врачи называют его «тремор») становилось еще больше. И тут Выготского, как говорится, осенило. Он взял со стола чистый лист бумаги, разорвал его на мелкие кусочки и положил их на пол перед больным так, что образовалась своеоб­ разная дорожка. И больной, ступая по бумажкам, вдруг пошел!

Вы уже знаете из прошлой главы мысль Выготского о внешних «стимулах-средствах», опосредствующих поведение. Так что вы вполне можете догадаться, что на самом деле его ничего не «осе­ нило»: Выготский просто приложил к конкретной ситуации общий теоретический принцип. Кстати, эта методика восстановления нару­ шенных психических функций позже была положена А. Р. Лурией и его учениками в основу работы с больными афазией — нарушением речи или ее понимания.

Вообще Выготский немало занимался нервными и психическими болезнями, особенно шизофренией. Я просто не имею возможности говорить на страницах этой книги обо всех сторонах его деятель­ ности: приходится что-то выбирать, а что-то оставлять в стороне.



Pages:   || 2 | 3 |
Похожие работы:

«Закон Азербайджанской Республики О свободе вероисповедания Настоящий Закон создает гарантии для осуществления свободы вероисповедания в Азербайджанской Республике в соответствии с Конституцией Азербайджанской Республики и международными...»

«Виктор Олегович Пелевин Generation "П" Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=121258 Пелевин В. Generation П: Эксмо; Москва; 2007 ISBN 978-5-699-21361-0 Аннотация Главный герой...»

«RU 2 485 522 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК G01N 33/53 (2006.01) G01N 33/48 (2006.01) G01N 33/68 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ...»

«I. Аннотация 1. Наименование дисциплины в соответствии с учебным планом Культура речи и риторика 2. Цель и задачи дисциплины Предмет курса изучение общих закономерностей и тенденций, присущих современному русскому языку, в нормативном аспекте. Цель освоения дисци...»

«УДК 821.161.1 ББК 83.3 (2=Рус)6 Н 16 А.Г. Нагапетова Послевоенная "производственная проза": конфликты и перспективы ее развития (Рецензирована) Аннотация: В статье исследуется форма отображения конфликта в послевоенной производственной прозе, где человек рассматрива...»

«RU 2 400 231 C2 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК A61K 31/43 (2006.01) A61K 31/7048 (2006.01) A61P 1/02 (2006.01) A61P 1/04 (2006.01) A61P 31/04 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21), (22) Заявка: 2008145942/14,...»

«Т. Г. Магарил-Ильяева Т. Г. Магарил-Ильяева1 Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН ЧЕСТНЫЙ ВОР: КТО ЖИВЕТ НА ОКНЕ? В статье автор рассматривает то, как Достоевский через специфичность эпитетов, символику оконного проема...»

«Профилактика аутоагрессивного поведения подростков В помощь классному руководителю для проведения родительского собранию ( 7-11 кл) АУТОАГРЕССИВНОЕ (суицидальное) поведение – это следствие социально – психологической дезадапт...»

«(19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ RU 2 483 681 C2 (51) МПК A61B 17/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 20111257...»

«RU 2 440 101 C2 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК A61K 9/36 (2006.01) A61K 38/46 (2006.01) A61P 1/14 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2008109652/15, 15.08.2006 (72) Автор(ы): ШЛЬЕУ Жорж (DE), (24) Дата начала...»

«Культура безопасности жизнедеятельности у населения загрязненных территорий: особенности информационной работы по ее формированию и оценка состояния Мельницкая Т. Б., доктор психологических наук, профессор melnitskaja2005@yandex.ru Чернобыльский форум, 2005 Необходимо изыскивать...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 528 191 C1 (51) МПК E02B 3/04 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2013100358/13, 09.01.2013 (21)(22)...»

«Код УДК Солнцев А.С. Чем может помочь психология в понимании политической реальности Рассматривая политическую реальность, исследователь неизбежно сталкивается с проблемой субъектности. Если задать...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ДАГЕСТАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Факультет психологии и...»

«РЕТРИТ ПО ПУСТОТЕ. ЛЕКЦИЯ 1. Как обычно, установите в потоке своего сознания правильную мотивацию. Мотивацию, направленную на то, чтобы обуздать свой ум и принести пользу живым существам. На этот раз я решил дать наставления по тексту Дже Ринпоче, в ко...»

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (19) (11) (13) RU 2 520 766 C2 (51) МПК A61K 31/4709 (2006.01) A61P 31/04 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ 2009146828/15, 16.05.2008 (21)(22) Заявка: (72) Автор(ы): БЕСВИК Мэнди Кристин (GB), (24) Дат...»

«RU 2 416 718 C1 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК E21B 44/00 (2006.01) E21D 9/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ (21)(22) Заявка: 2009128236/03, 19.12.2007 (72) Автор(ы): СЯЛЕНИЕМИ Томми (FI), (24)...»

«Бабочка Адмирал. Бабочка адмирал представитель класса насекомые, её научное название "Аталанта". В переводе с турецкого языка слово "адмирал" означает "властелин морей". Однако почему бабочке дали такое название? Ведь она не имеет никакого отношения к...»

«R PCT/A/47/7 ОРИГИНАЛ: АНГЛИЙСКИЙ ДАТА: 7 АВГУСТА 2015 Г. Международный союз патентной кооперации (Союз PCT) Ассамблея Сорок седьмая (20-я очередная) сессия Женева, 5 14 октября 2015 г.ПОПРАВ...»

«ШАМАТХА. ЛЕКЦИЯ 1. Я очень рад всех вас видеть. Это большое счастье, что сегодня и завтра у нас будет ретрит по шаматхе. Это фундаментальная буддийская практика. Без медитации шаматха невозможно достичь какой-либо высокой реализации. Помимо всего прочего, нам просто необходима м...»

«www.sheremetev.info Константин Шереметьев Самое важное, что вы должны знать о своем интеллекте © Константин Шереметьев, 2008 г. Свободное распространение данной книги разрешается и приветствуется! Константин Шереметьев 2 www.sheremetev.info Здравствуйте! Меня зовут Константин Шереметьев, и я более д...»

«06.12.13 План работы на 2013-2014 учебный год План воспитательной работы на 2013-2014 учебный год Цель: создание благоприятных условий для умственного, духовного, нравственного и физического развития молодежи.Задачи: 1.Создание благоприятного нравственно-психологического к...»

«http://trufanovsn.ru – Гегель и Кант в доступном изложении Труфанов С.Н. ЧТО ТАКОЕ ДУША? Опубликована: Прикладная психология и психоанализ: электрон. науч. журн. 2012. N 2. URL: http://www.ppip.idnk.ru Ты слушать исповедь мою Сюда пришёл, благодарю. Всё лучше перед кем-нибудь Словами обл...»

«ЛАРИСА ИЛЬИНИЧНА ВОЛЬПЕРТ Список научных публикаций МОНОГРАФИИ 1. Пушкин и психологическая традиция во французской литературе (К проблеме русско – французских литературных связей конца XVIII –первой трети XIX в.). Таллинн, 1980. (13,5 п.л.) Рецензии: Seirid Thomas. Russian Language Journal....»

«Глава 2 Собаки, коровы и капуста П очему Чарльза Дарвина пришлось так долго ждать? Что помешало человечеству подойти к эволюции, этой восхитительно простой идее, раньше, чем к существенно более сложным математическим открытиям Ньютона, появившимся на целых два века раньше, или Архимеда, которые старше на целых два тысяче...»

«1. Цели освоения учебной дисциплины Учебный курс "Психологии" является базовым курсом при изучении дисциплин психологического цикла в государственном образовательном стандарте высшего профессионального образования и изучается в цикле общепрофессиональных дисциплин. Курс "Психо...»

«паспорт безопасности GOST 30333-2007 ортофосфорная кислота D3 85% -ного раствора в D2O 99 Atom%D номер статьи: 9915 дата составления: 31.08.2016 Версия: GHS 1.0 ru РАЗДЕЛ 1: Идентификация химической продукции и сведения о прои...»

«RU 2 373 686 C2 (19) (11) (13) РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ (51) МПК A01F 12/22 (2006.01) A01D 61/00 (2006.01) ФЕДЕРАЛЬНАЯ СЛУЖБА ПО ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, ПАТЕНТАМ И ТОВАРНЫМ ЗНАКАМ (12) ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ПАТЕНТУ...»








 
2017 www.kniga.lib-i.ru - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн материалы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.